Глава 54.0

Мо Янь и Ло Иньхуа блуждали в лабиринте воспоминаний Хуньяня, не зная, сколько времени прошло — часы или века. Вокруг сменялись картины прошлого: то мрачные пещеры, то кровавые поля битв, то роскошные залы, полные теней и тайн. Они уже начали терять счёт этим вспышкам чужой памяти, когда внезапно пространство разорвалось.

Они падали — стремительно, бесконтрольно, сквозь вихрь размытых образов. А в следующий миг оказались посреди древнего леса.

Воздух здесь был густым от запаха хвои и железа. Деревья‑исполины тянулись к небу, их ветви переплетались, образуя непроницаемый свод. Сквозь листву пробивались багровые отблески заката, окрашивая землю в цвета запекшейся крови.

Под раскидистым дубом, чьи корни выпирали из земли, словно когти чудовища, сидел Хуньянь.

Его чёрные одежды были испещрены бурыми пятнами — не грязью, а кровью. Не его собственной — он был цел, но каждый дюйм его одеяний хранил следы битвы. Лицо короля было измождённым: под глазами — тёмные тени, губы сжаты в твёрдую линию. Но в глазах, вопреки усталости, горел непреклонный огонь.

Он сидел, скрестив ноги, и в ладонях бережно держал маленького ворона. Птица была ранена: крыло висело плетью, перья слиплись от крови, а один глаз заплыл. Но ворон не бился, не пытался вырваться — он доверчиво лежал в руках короля, будто знал: здесь его не обидят.

Хуньянь шептал что‑то — не заклинание, не молитву, а скорее тихий разговор. Его пальцы светились тусклым, почти призрачным светом. Он не лечил — он делился. Отдавал частицу себя, чтобы сохранить жизнь этой маленькой твари.

Ло Иньхуа замерла, боясь нарушить эту сцену. Она смотрела, как свет от рук Хуньяня проникает в тело ворона, как рана на крыле медленно затягивается, а перья вновь обретают блеск. В этом моменте было что‑то невероятно личное — не показная сила, не королевская власть, а простая, почти детская жалость.

Мо Янь вдруг резко вдохнул.

— Это... — его голос дрогнул. — Это же я.

Ло Иньхуа повернулась к нему, не понимая.

— Тот ворон, — прошептал Мо Янь, не отрывая взгляда от сцены. — Он спас меня. Я был ранен, почти мёртв. А он... он остановился. Взял меня в руки. И исцелил.

Она вновь посмотрела на Хуньяня. Теперь она видела: в его глазах, несмотря на усталость, не было раздражения или долга. Только тихая решимость. Он не выбирал — он просто делал. Потому что мог. Потому что никто другой не сделал бы этого.

Ворон шевельнулся, расправил крыло — уже целое, сильное. Он поднял голову, посмотрел на Хуньяня чёрным, блестящим глазом, а затем резко взлетел. Его крылья рассекли воздух, и он исчез среди ветвей, оставив после себя лишь лёгкое колебание листвы.

Хуньянь опустил руки. На его ладонях не осталось ни следа от света, ни капли крови. Он просто сидел, глядя в ту сторону, куда улетел ворон, и в его взгляде было что‑то, что Ло Иньхуа не могла назвать. Не надежда. Не радость. А что‑то глубже.

— Он не знал, что это ты, — тихо сказала она.

Мо Янь покачал головой:

— Неважно. Он помог. Просто потому, что мог.

Лес вокруг начал меркнуть. Деревья растворялись в тумане, а свет заката угасал. Воспоминание исчезало, оставляя после себя лишь тишину и теплоту — как от прикосновения к чему‑то настоящему, что не было скрыто за маской короля демонов.

А потом — только тьма.