Глава 3.0

Ло Иньхуа падала со склона, ударяясь о пни и корни, скользя по мокрой земле. Ветки рвали платье, царапали кожу; листья путались в длинных волосах, тянули назад — будто сам лес не хотел отпускать её.

Небо вращалось перед глазами: вспышки молний, тьма, снова свет… Всё смешалось в один беспорядочный вихрь. Но она не закричала. Ни звука не сорвалось с её губ.

Не потому, что не было больно — боль пронизывала каждый вдох, каждый удар о землю. Она молчала, потому что слишком долго училась молчать.

Когда тело наконец перестало катиться, она осталась лежать неподвижно, распластанная на холодной земле. Дождь бил по лицу. Грудь едва поднималась.

Ло Иньхуа попыталась вдохнуть — и не смогла.

В тот же миг тень сорвалась с края склона. Хуньянь появился рядом с ней так тихо, что даже дождь не заметил. Он опустился на колени; его рука замерла, словно он боялся коснуться слишком резко.

— …Глупая, — произнёс он едва слышно.

Но в этом слове не было ни упрёка, ни злости. Только страх — тот, что он не позволял себе чувствовать вслух.

Ло Иньхуа вздрогнула от голоса. Глаза наполнились ужасом.

— Не… не смогла убежать… — прошептала она едва слышно. Губы дрожали, дыхание сбивалось.

— Если хочешь убить — убивай. Я… слишком устала.

Она не смотрела на него. Сил не было даже на страх.

Это не значило, что она не хотела жить. Жить она хотела — отчаянно, до боли в груди. Но если уж не удалось сбежать, если ночь всё равно настигла её, пусть всё закончится быстро.

Хуньянь молчал. Дождь стекал по его волосам, по тёмным одеждам, по лицу, на котором не отражалось ничего. Он медленно опустился рядом с ней — не нависая, не приближаясь слишком резко.

— Я не убиваю тех, — сказал он наконец, — кто просит об этом из усталости.

Ло Иньхуа замерла.

— Посмотри на меня, — произнёс он тихо.

Это была не команда — просьба.

Если бы она подняла глаза, то увидела бы не чудовище из легенд и не алый кошмар. Она увидела бы того, кто слишком долго сторожил её жизнь из тени.

Он поднял её аккуратно — так, словно в его руках было не хрупкое тело, а нечто бесконечно ценное: то, что нельзя уронить даже на миг.

Ло Иньхуа вздрогнула, ожидая боли, — но её не было. Его руки были холодными, но надёжными. Он держал её крепко — и в то же время так бережно, что она вдруг поняла: он боится причинить вред больше, чем она сама.

Лес вокруг них был живым — слишком живым. Корни шевелились под ногами, тени тянулись ближе, будто напоминая: он принадлежит этому месту.

Хуньянь сделал шаг — и остановился.

Невидимая граница дрогнула в воздухе. Она чувствовалась кожей — как холод перед бурей.

Он знал её всегда. Был заключён здесь: привязан к этому лесу, к его ночам, к его крови и тишине. Он мог убивать. Мог защищать. Мог наблюдать. Но не мог уйти.

Хуньянь опустил взгляд на Ло Иньхуа. Дождь смывал кровь с её ладоней, смешивался с грязью — но под тонкой кожей он чувствовал другое. Её кровь. Кровь императорской семьи.

Граница дрогнула снова. Лес зашептался — недовольно, почти ревниво.

— Вот почему… — тихо произнёс он — не для неё, для себя.

Он сделал ещё шаг. И на этот раз лес не удержал.

Воздух разорвался лёгкой болью, будто древняя печать дала трещину. Хуньянь понял: он может уйти. Но не один.

Он прижал Ло Иньхуа ближе — словно защищая не её от мира, а мир от неё и от себя.

— Ты даже не представляешь, — сказал он тихо, — что только что сделала.

Она была слишком слаба, чтобы спросить. Но где‑то глубоко внутри она почувствовала: ночь изменилась.

Хуньянь сделал шаг. Барьер дрогнул — и рассыпался на тысячу мелких осколков, словно хрупкое стекло, которое слишком долго притворялось вечным. Осколки исчезли, не падая на землю, не оставляя следов — будто их никогда не существовало.

Лес вздрогнул.

Хуньянь остановился лишь на миг, ощущая, как с его плеч спадает древняя тяжесть. Не радость, не восторг — а пустота, оставшаяся после слишком долгого заточения.

Он принял решение: забрать принцессу с собой.

Не потому, что её кровь разрушила печать. Не потому, что она стала ключом к свободе. А потому, что он слишком долго видел, какими бывают её глаза без света.

Он видел их полными холода. Полными ожидания, которое не сбывается. Полными тишины, где должно было быть тепло.

И теперь он хотел другого. Хотел, чтобы её глаза наполнялись радостью — не громкой, не показной, а тихой, как утренний свет. Хотел, чтобы солнечные лучи касались её лица, чтобы она щурилась от яркости, а не пряталась от темноты.

Хуньянь крепче прижал её к себе — и шагнул вперёд. Туда, где ночь уже не имела власти.

Лес остался позади.

А впереди была дорога, о которой она пока не знала — и которую он ещё не видел. Но впервые за долгие годы он позволил себе мысль: возможно, этот путь — не проклятие.