Сны

Сначала Ло Иньхуа думала, что это просто усталость. Первый сон был тихим, почти ласковым — словно мир хотел утешить её, напомнить о доме.

Она шла по дворцовому коридору — знакомому, родному. Тёплый свет фонарей отбрасывал на стены мягкие тени, а в воздухе плыл сладковатый запах ладана, привычный с детства. Всё было слишком правильным, чтобы пугать: полированный мрамор под ногами, резные перила, портреты предков на стенах. Только шаги за спиной не отражались в зеркалах.

Она обернулась — и коридор оказался пустым. Никого. Ни звука. Даже эхо не отозвалось. Когда она проснулась, сердце билось быстро, но разум сказал: сон.

Во вторую ночь коридор повторился. Но теперь стены были ближе, словно сжимались вокруг неё. Потолок — ниже, будто давил на плечи. Воздух — тяжелее, пропитанный той же сладкой дымкой ладана, но теперь в нём чувствовалась горечь, от которой хотелось кашлять. Она шла долго. Слишком долго для сна.

Впереди появилась дверь в её детскую комнату. Она знала, что нельзя входить. Но рука сама легла на ручку. Дверь открылась без звука.

Комната была пуста. Кровать застелена, простыни натянуты так туго, что ни одной складки. Игрушки аккуратно разложены в резном ларце у окна — будто их только что вытерли от пыли и уложили с ритуальной тщательностью. Всё — как будто её никогда не было.

На стене висел портрет.

Император. Строгий, с холодным взглядом.

Императрица. Нежная, но отстранённая.

И пустое место между ними.

Она проснулась с ощущением, будто кто‑то стёр её имя из памяти мира.

Потом сны стали путаться с явью. Иногда она просыпалась уверенная, что уже не спит — а мир всё равно был неправильным. Слуги в Призрачном городе улыбались слишком ровно, их улыбки не трогали глаз. Тени запаздывали за движениями, словно отставали на шаг. Голос Мо Яня иногда звучал так, словно доходил через толщу воды — размытый, приглушённый, будто он говорил на другом берегу реки.

Она начала бояться закрывать глаза. Но сон всё равно приходил — как незваный гость, который знает все двери.

В следующем сне она оказалась в городе. Не в Призрачном, а в другом — чужом, с узкими улочками и высокими стенами из серого камня. Люди смотрели на неё — но не видели лица. Только кровь. Она шла, оставляя за собой следы на булыжниках. Кровь текла из‑под кожи, из‑под рукавов, из‑под взгляда. Каждый шаг оставлял алый отпечаток, а люди проходили мимо, будто это было обычным делом. Их лица были пусты, глаза — как тусклые зеркала.

— Ты всё ещё здесь? — спросил знакомый голос.

Фигура в маске стояла на крыше, высоко, недосягаемо. Маска была простой — без украшений, но в её чертах читалось что‑то древнее, как камень, из которого вырезали богов.

— Я не понимаю… — прошептала она. — Я же жива…

— Пока, — ответили ей.

Город начал проваливаться. Дома оседали, превращаясь в пыль. Люди падали, но не кричали. Их тела растворялись в воздухе, оставляя после себя лишь тени. Она бежала — и вдруг поняла, что бежит одна. Никто никогда не бежал за ней. Ни в снах, ни в жизни.

Она перестала рассказывать о снах. Потому что если скажет вслух — они станут реальностью. Слова обладают силой, а её сны уже слишком близко подступили к краю яви.

Однажды она проснулась — и не была уверена, что это утро. Свет за окном был слишком бледным, а тени — слишком густыми. Печать на коже горела. Не болью — предупреждением. Она чувствовала её тепло, как слабый пульс, как шёпот: «Будь настороже».

Ло Иньхуа сидела на краю постели, глядя на свои руки. Они дрожали, но не от страха — от усталости. От бесконечной борьбы между сном и явью. Она тихо спросила пустоту:

— А если я умру во сне… кто заметит?

Тишина ответила ей молчанием. Но где‑то вдали, за пределами комнаты, раздался звук — лёгкий, почти неуловимый. Как будто кто‑то вздохнул. Или улыбнулся.