Глава 37.0

Хуньянь заметил это не сразу. Сначала — мелочи. Почти незаметные, если не знать, куда смотреть. Дыхание Ло Иньхуа становилось неровным быстрее, чем прежде: короткие, прерывистые вдохи сменялись долгими паузами, будто она задерживала воздух, боясь, что звук выдаст её присутствие даже здесь, в собственной комнате. Сон больше не опускался на неё плавно — он падал, обрывался, цеплялся за тело, как неумелая печать, неспособная закрепиться.

Он сидел в кресле, не двигаясь, позволяя тени скрывать его лицо. Бумаги давно лежали нетронутыми, листы слегка загнулись по краям, чернила на них поблёкли в полумраке. Всё его внимание было приковано к кровати. Чай должен был помочь. Травы были подобраны правильно — мелисса для успокоения, зверобой для защиты, лаванда для мягких снов. Заклинание — мягкое, почти незаметное. Оно не подавляло волю, не вмешивалось в сознание глубже необходимого. Раньше этого было достаточно. Теперь — нет.

Он видел, как пальцы Ло Иньхуа сжимались во сне — не в кулак, а словно пытались ухватиться за что‑то ускользающее. Как брови хмурились, словно она пыталась понять, где находится: в реальности или в ловушке собственных страхов. Как губы едва заметно шевелились, будто она хотела что‑то сказать — или позвать на помощь, но слова застревали в горле. Иногда её дыхание сбивалось так резко, что на мгновение казалось: она падает в пропасть, и нет ничего, что могло бы её удержать.

Хуньянь не вмешивался. Не потому, что не хотел. Потому что раньше нельзя было. Сны — хрупкая граница. Вмешаться слишком рано — значило выдать присутствие тому, кто прятался за ними, предупредить врага, дать ему время отступить и вернуться с новой хитростью. А он был там. Хуньянь чувствовал это так же ясно, как когда‑то чувствовал холод печати в собственной крови — едва уловимый, но неоспоримый след чужой воли, просачивающийся сквозь слои сновидений.

Он встал бесшумно и подошёл ближе. Подошвы его сапог не издали ни звука на деревянном полу, плащ слегка качнулся, отбросив тень на стену. Ло Иньхуа спала беспокойно. Под кожей, там, где была печать, пробегал едва заметный тёмно‑алый свет — не ровный, пульсирующий, а прерывистый, как угасающий уголёк. Слишком слабый, чтобы быть защитой, и слишком живой, чтобы быть остатком.

«Она не отдыхает», — понял он. «Она отбивается». Её тело оставалось неподвижным, но внутри шла борьба — тихая, отчаянная, невидимая для постороннего глаза.

Чай не снимал страх. Он лишь притуплял края, позволяя кошмару зайти глубже, замаскироваться под обычный сон. То, что приходило к ней по ночам, училось. Подстраивалось. Ждало. Хуньянь сжал пальцы так, что костяшки побелели. Это было опасно. Не для него. Для неё.

Он смотрел на её лицо — слишком спокойное для того, что происходило внутри. Человеческое тело не умело защищаться от подобного. Сознание уставало быстрее, чем ломалось, и именно в этом была ловушка. Если так пойдёт дальше… Мысль он не закончил. Он уже видел подобное. Давным‑давно. Когда желания, страхи и чужая воля переплетались так тесно, что человек сам открывал дверь — не понимая, что делает, не осознавая, как становится проводником для тьмы.

Хуньянь опустился на край кресла, чуть ближе, чем раньше, так, чтобы видеть каждый вздох, каждое подрагивание ресниц.

— Ты слишком долго одна, — произнёс он тихо, не ожидая ответа. Голос прозвучал непривычно мягко, почти нежно, как будто он говорил не с принцессой, а с ребёнком, которому нужно дать надежду.

Её ресницы дрогнули. Дыхание на мгновение выровнялось — и снова сбилось, стало прерывистым, как у загнанного зверя. Печать отозвалась — слабо, почти умоляюще, словно просила о помощи, которую не могла выразить словами. И тогда он понял. Это уже не кошмар. Не случайное вторжение. Не следствие страха. Это было вторжение, рассчитанное на время, методичное, продуманное, нацеленное на истощение.

— Чай больше не поможет, — сказал он самому себе, и в голосе прозвучала сталь, давно забытая, но не утраченная.

Решение пришло без колебаний. Если враг вошёл через сон — значит, он войдёт следом. Хуньянь поднял руку и коснулся воздуха над её лбом, не касаясь кожи. Сила не вышла наружу — она свернулась, готовая ждать, как хищник перед прыжком. В следующий раз, подумал он, глядя, как она снова вздрагивает во сне, ты не будешь одна. Я буду там. И мы посмотрим, кто кого.

Он выпрямился, расправил плечи. В его глазах, скрытых тенью, вспыхнул холодный огонь — не гнева, а решимости. Он знал, что ставит на кон многое, возможно, всё. Но иного выбора не было. Защита больше не сработает. Пора перейти в наступление

.