Память

Рурдол, 1501 год.

Дождь стучал по крыше кузницы, превращая глиняный пол в липкую кашу. Мне было восемь, и я в сотый раз пытался выковать ровный гвоздь, но железо снова гнулось, как размякший хлеб.

— Нет! — дядя Харг вырвал у меня молот. — Ты бьешь, как слепая старуха. Смотри.

Его руки, покрытые шрамами от ожогов и искр, сжали мои пальцы вокруг рукояти.

— Чувствуешь? Металл жив. Он дышит. И если ударить не в такт — он сломается.

Я закусил губу, стараясь запомнить ритм: удар-пауза-поворот. Раскаленный металл шипел под молотом, принимая форму.

— Зачем гвозди? — я спросил. — Ведь можно ковать мечи, как в сказках!

Харг фыркнул, вытирая пот сажей:

— Меч — это последнее, что должен сделать кузнец. Сначала научись гвоздю. Потом подкове. Потом замку. А там... может, и до меча доживёшь.

Бракк, наш старый пёс, лениво вильнул хвостом у горна. Его единственный глаз следил за искрами, будто видел в них что-то, недоступное нам.

— А почему мы никогда не ковали мечей? — я не унимался. — Ведь война...

Дядя резко опустил молот на наковальню. Грохот заглушил дождь.

— Потому что хороший меч требует жертвы. А я не намерен платить эту цену.

Он повернулся к окну, где за стекающими струями воды тускло светился кузнечный знак нашего рода — молот, обвитый цепью.

— Запомни, мальчишка: огонь и металл — это не просто ремесло. Это договор. Ты даёшь им часть себя... а они берут ровно столько, сколько нужно, чтобы не убить тебя сразу.

Дождь за окном усиливался, превращаясь в сплошную стену воды. Я так и не выковал тот гвоздь — железо остыло, а дядя Харг, хмурый, ушел в дальний угол кузницы, где хранился ларец, окованный черным металлом.

— Дядя? — я сделал шаг к нему, но он резко обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то... чуждое.

— Иди спать, Ротти.

Но я не ушел. Спрятался за бочкой с углем и смотрел, как он достает из ларца странный предмет — не то гвоздь, не то ключ, покрытый тонкой паутиной трещин. Он поднес его к свету, и на мгновение мне показалось, что трещины засветились изнутри, будто в них течет раскаленная сталь.

Бракк заскулил и забился в угол.

— Ты не должен был вернуться, — прошептал Харг, обращаясь не то к гвоздю, не то к кому-то за моей спиной.

И тогда я почувствовал это — холод, пробирающийся сквозь жар кузницы. Что-то стояло в темноте за дверью.

Я зажмурился.

Когда снова открыл глаза — ларец был закрыт, а дядя, бледный, как мел, тушил горн.

— Завтра будешь ковать гвозди снова. До тех пор, пока не получится.

Но я не спрашивал больше ни о мечах, ни о сундуке.

Лис тряс меня за плечо, его пальцы впивались в кожу.

— Ротти! Очнись, черт возьми!

Я моргнул. Вместо кузницы передо мной стоял с недоумевающим лицом Лис.

— Ты... ты просто замер и смотрел в пустоту, — Лис был бледен. — Как будто тебя нет.

— Все хорошо, идем.

В предрассветном тумане перед нами высились стены Рурдола, но вместо привычных очертаний город выглядел как растревоженный улей.

— Черт возьми…— пробормотал Сойка.

Над крепостными стенами метались факельные огни, а с восточных ворот валил густой дым. До нас донеслись приглушенные крики и звон стали.

Лис энергично потер руки:

— Кхиргцы дерутся между собой! Половина гарнизона – наши перевербованные, остальные пытаются их усмирить. Лучшего момента для штурма не найти!

Молот прищурилась, оценивая обстановку:

— Значит, письмо дошло…

Я удивленно посмотрел на нее.

— Какое письмо?

— То, что мы подбросили коменданту неделю назад. С печатью кхиргского военного совета – якобы приказ о чистке гарнизона от ненадежных элементов. Лис самодовольно подмигнул. — Подделка, конечно. Но очень качественная.

Молот уже разворачивала карту:

— Значит, план меняется. Входим через восточные ворота под видом подкрепления. Лис, тебе нужен мундир кхиргского офицера…

Сойка мрачно хмыкнул:

— Значит сегодня без липких тоннелей – мы входим через парадную дверь?

— Главное – не забыть, где настоящие кхиргцы, а где наши.

Лис уже натягивал стащенный им кхиргский мундир:

— Ну что, кузнец, готов сыграть в переодевалки?