Новый город

Десять серебряных монет звенели в моем кошельке, когда мы стояли перед полуразрушенной кузницей у доков. Дверь висела на одной петле, внутри пахло плесенью и старым пеплом.

— Ты серьезно? — Лис скривился, переступая через сгнивший порог. — Здесь последний кузнец, наверное, еще при старом короле помер.

Я пнул ржавую наковальню. Она с глухим звоном сдвинулась, обнажив под собой относительно целый каменный фундамент.

— Десять серебряных — аренда на три месяца. Еще пять надо на инструменты.

Лис присвистнул:

— А где мы возьмём...

— Мы? — Я достал из-за пазухи завернутый в кожу последний кригхский кинжал — единственный, что я прихватил с собой. — Я иду к оружейнику. А ты — на рынок. Узнай, кому и за сколько тут нужны гвозди.

Старик с лицом, похожим на смятый пергамент, долго вертел в руках мой клинок, потом бросил на прилавок:

— Три серебряных. Не больше.

— Пять, — я не стал рассказывать, как два месяца назад за эту работу обещали двадцать. — Сталь чистая, ковка без изъянов.

Он усмехнулся, показывая черные дыры вместо зубов:

— Мальчик, в Больнейме каждый второй с кригхским железом бежит. Четыре — и то из жалости.

Когда я вернулся, Лис уже ждал у развалин нашей новой кузницы, размахивая каким-то свитком.

— Ротти! Ты не поверишь! — он тыкал пальцем в испещренную значками бумагу. — Здесь каждый корабельщик заказывает якорные скобы! А цены...

Я высыпал в его ладонь четыре монеты:

— Молоток, щипцы, мехи. Возьми у старьёвщика в Портовом ряду — там дешевле.

Его лицо вытянулось:

— А уголь? Наковальня? Хотя бы вода...

Я пнул ржавое ведро у стены:

— Колодец через улицу. Наковальню починим. А уголь... — я посмотрел на его украденные когда-то сапоги, — ...у тебя есть идеи.

Через три дня наша кузница — если можно было так называть эту развалюху — ожила. Ворованный уголь дымил в горне, самодельные мехи (сшитые Лисом из старого паруса) с трудом, но раздували пламя.

Первый заказ пришел сам — тощий мальчишка с облезлым котом на плече:

— Вам... вам гвозди делать? — он высыпал на стол горсть медяков. — Для лодки.

Я выковал двадцать штук за час. Кривых, но крепких.

— Вот твой хлам, — бросил я ему сверток.

Мальчишка расплатился и убежал, а Лис тут же схватил монеты:

— Наш первый заработок в Больнейме! — он подбросил медяки, ловя их в воздухе. — Целых восемь штук!

Я вытер пот рукавом:

— Теперь иди и скажи каждому корабельщику, что мы делаем якорные скобы в два раза дешевле, чем в Портовой кузнице.

Лис замер:

— Но мы же...

— Врешь, что уже сделали десяток. Когда придут — я как раз закончу первую.

К концу недели у нас было три заказа. К концу месяца — очередь на пять дней вперед.

Лис теперь спал на мешках с углем, охраняя наше богатство — целых двадцать серебряных в тайнике под камнем.

— Знаешь, что сегодня сказал старьёвщик? — он вертел в руках новую кружку (нашу первую покупку, не ворованную). — Что ты — лучший кузнец в Нижнем городе.

Я бросил в горн очередную заготовку, чувствуя, как жар обжигает лицо. В Больнейме не было прошлого.

Только огонь, металл — и свобода.

На следующий день я отправился за материалами.

Рынок Ормсшилтона шумел и кипел, как всегда. Торговцы спорили о ценах, возницы ругались из-за места у колодца, а над всем этим витал запах дешёного пива и копчёного мяса. Но я уже знал — этот шум лишь ширма. Здесь правили не громкие голоса, а тихие сделки, заключённые за закрытыми дверями.

Первый кузнечный ряд встречал меня угрюмыми лицами. Местные мастера — здоровенные, с широкими плечами и обожжёнными руками — не спешили улыбаться. Один из них, с перекошенным шрамом через губу, даже встал на пути.

— Ты кто такой? — голос его был низким, хриплым.

— Кузнец, — ответил я, стараясь не повышать тон. — Ищу железо.

Он ухмыльнулся, обнажив чёрные зубы.

— Здесь железо только для своих.

Я попытался обойти, но ещё двое перегородили проход.

— Слышали, парни? — сказал низкий с шрамом. — Чужак решил у нас закупаться.

— И не просто чужак, — добавил другой, кривой, с пальцами, как у паука. — Это тот, что кует в сарае у Седого.

— Мне всё равно, чей он, — сказал третий. — Но чужак, что берёт заказы мимо нас, долго не живёт.

Я уже чувствовал, как ситуация накаляется. Тут нельзя было блефовать — эти люди привыкли решать споры молотом по голове, а не словами.

— Мне нужно железо, — сказал я медленно. — Я заплачу.

Коренастый со шрамом на виске, судя по всему самый важный из них, усмехнулся и наклонился ко мне.

— Заплатишь, да. Но сначала — «налог» за право работать в нашем городе.

— И сколько?

— Половину с каждого заказа.

— Подумай, кузнец, — сказал кривой. — Мы люди терпеливые… но недолго.

Я встретился с его взглядом и понял: откажусь — и выведут меня с рынка в лучшем случае избитым, в худшем — в мешке. Но соглашусь — стану их карманным рабом.

— Половину? — я сделал вид, что обдумываю. — Это много.

— Это жизнь, — перебил он.

Молчание затянулось. Где-то за моей спиной кто-то громко стукнул молотом по наковальне, и от этого звука у меня в голове мелькнуло воспоминание — дядя Харг, пламя горна, запах раскалённого железа…

— Ладно, — сказал я. — Но с одним условием.

Они переглянулись.

— С каким?

Я наклонился ближе, чтобы услышали только они.

— Вы получите свою долю только после того, как я получу железо. Без железа — нет работы, нет и «налога».

Главный прищурился, изучая меня. Он явно ждал, что я струшу. Но я смотрел прямо, не мигая.

— Ладно, — протянул он наконец. — Сегодня получишь. Но не забывай, кузнец… — он ткнул мне в грудь пальцем, — теперь ты в нашем ряду. А из нашего ряда не уходят.

Я кивнул, но внутри уже думал, как найти способ обойти этих «хозяев рынка».

Железо принесли к вечеру. Грубые слитки, покрытые рыжей окалиной, с грохотом свалили у порога. Лис, ковыряющий щель в глиняной стене, подскочил.

— Что это? Нашли клад?

— Работа, — буркнул я, пиная ближайший слиток. Он был тяжелым, холодным, как взгляд Шрама. — Половина с продажи за право дышать здесь воздухом.

Лис присвистнул, присев на корточки.

— Половину за заказы отдавать? Да мы с голоду сдохнем! Ты же не согласился?!

— Согласился чтобы получить железо, — поправил я, подхватывая слиток щипцами и швыряя его в горн. — Но платить не будем. Пока.

Уголь, украденный Лисом прошлой ночью из дровяного склада какого-то купца, зашипел, принимая жар. Я раздул мехи, и пламя ожило, жадно лизав металл. В его отблесках я видел не будущие скобы или гвозди, а лица тех троих. Шрам. Кривой. Третий, молчаливый, с глазами как у мокрицы.

— Они придут за деньгами, Ротти, — прошептал Лис, глядя на огонь. — Скоро.

— Пусть приходят, — я ударил по раскаленному железу молотом, который сам же выковал три дня назад. Звон, резкий и чистый, разнесся по кузнице, заглушая шум доков. Каждый удар отдавался в руке.

— Мы что, с ними драться будем? — Лис съежился. — Они же здоровенные! А нас двое, и я... ну, ты знаешь.

— Драться не будем, — я перевернул заготовку. Металл послушно гнулся под ударами. — Будем работать. Быстрее всех в Нижнем городе. Быстрее, чем они успеют нас прижать.

Лис не выглядел убежденным. Он копошился в углу, пытаясь приладить к дырявому ведру новую ручку, но его пальцы дрожали.

На следующий день заказчики шли как на праздник. Весть о «дешевых и крепких скобах от парней у доков» разнеслась быстрее чаек. Лис, забыв про страх, парил между ними, принимая медяки, раздавая обещания и записывая заказы мелом на обгорелой стене. Очередь росла.

Я ковал. Без передышки. Пальцы, покрытые новыми волдырями поверх старых мозолей, слипались на рукояти молота. Спина горела. Дым ел глаза. Но каждый удар по металлу был ударом по Шраму, по Кривому, по их «налогу». Горн ревел, мехи хрипели, наковальня звенела под бешеной дробью ударов. Я выжимал из себя все, выжигал усталость жаром железа.

К полудню в дверном проеме встала тень. Шрам. Он молча наблюдал, как я выбиваю форму якорной скобы для широкоплечего корабельщика. Его глаза, маленькие и свиные, скользили по куче готовых изделий у стены, по Лису, лихорадочно считающему монеты, по мешкам с углем – нашим нехитрым богатствам.

— Хорошо куешь, чужак, — произнес он наконец, его голос был как скрип ржавых ворот. — Быстро. Неужели на том дерьме, что мы тебе дали?

— Куется, — коротко бросил я, не отрываясь от работы. Раскаленный металл шипел под ударом, рассыпая сноп искр в сторону Шрама. Он не отпрянул.

— Наш «налог» За три дня. Половина выручки. — Он протянул ладонь, толстую, покрытую старыми ожогами и грязью.

Лис замер, побледнев. Я закончил скобу, швырнул ее в чан с водой. Шипение, клубы пара.

— Выручка – медяки, — сказал я, вытирая пот сальным рукавом. — Железо кончилось. Нет железа – нет работы. Нет работы – нет выручки. Нет выручки – нет налога. Так договорились.

Тишина в кузнице стала густой, как расплавленная смола. Даже шум порта куда-то отступил. Шрам не двигался. Его лицо, изрытое оспинами и шрамом, не выражало ничего. Но я чувствовал злобу, исходившую от него волнами. Она была плотной, тяжелой, как свинец.

— Хитро, — прошипел он наконец. — Хитро, кузнец. Но железо у нас. И будет стоить теперь дороже. Вдвое. — Он плюнул на пол у моих ног. — Завтра приду за деньгами. Или за твоими костями на удобрение. Выбирай.

Он развернулся и скрылся в солнечном блике за дверью.

Лис рухнул на ящик с углем, схватившись за голову.

— Вот черт, Ротти! Вот черт! Он убьет нас! Или сломает руки! Что нам делать?!

Я подошел к тайнику, выковырял из-под камня несколько серебряных монет. Они были теплыми на ощупь.

— Идем, — сказал я.

— Куда?! Бежать? — В глазах Лиса мелькнула надежда.

— На рынок. К старьевщику. Купим железа. На свои. Пока он думает, что держит нас за глотку.

Старьевщик, тощий как жердь старик с хитрыми глазами, сидел в тени своего навеса, уставленного ржавым хламом. Увидев серебро, он оживился.

— Железо? Есть, есть у старика Пуна! — Он заковылял вглубь лабиринта хлама и выволок несколько слитков получше тех, что дала гильдия. — Смотри, чистое! Свежее! С корабля, что вчера разбился у Рифов Отчаяния... ну, почти свежее. По пять серебряных за слиток!

— Три, — сказал я, глядя ему прямо в глаза.

Он запричитал, заломил руки, клялся, что разоряется. Мы торговались. В конце концов сошлись на четырех серебряных за слиток. Я отдал почти все наши накопления. Лис ахал при каждой монете, ложащейся в ладонь старика.

— Теперь мы нищие! — простонал он, когда мы потащили слитки обратно.

— Теперь мы свободны, — поправил я. Хотя бы от их железа.

Мы шли по узкой улочке, зажатой между высокими, покосившимися домами. Тень от Хребта Разлома уже накрыла Нижний город. Воздух стал прохладнее, пахнущим рыбой и гнилыми водорослями. Я нес самый тяжелый слиток, чувствуя, как мышцы спины ноют. Вдруг Лис дернул меня за рукав.

— Смотри...

Из переулка напротив нашей кузницы вышла старуха. Не просто старуха – древняя, сгорбленная вдвое, опирающаяся на клюку, вырезанную из мрачного черного дерева. Ее лицо было как высохшая груша, покрытая сетью морщин, но глаза... Глаза были ярко-голубыми, невероятно живыми и острыми, как шило. Они уставились прямо на меня. На нашу кузницу. На слиток железа у меня в руках. Она не сказала ни слова, только постояла, словно нюхая воздух, потом медленно, скрипя каждой косточкой, повернулась и заковыляла прочь, растворяясь в сгущающихся сумерках.

— Кто это? — прошептал Лис, крепче прижимая свой слиток.

— Не знаю, — ответил я. Но холодок пробежал по спине. Эти глаза видели слишком много. Видели, возможно, то, что скрыто от других. Как Бракк в старой кузнице в Рурдоле.

Мы закинули железо в угол. Я тут же разжег горн. Ночь не была помехой. У нас были заказы. И был Шрам, который придет завтра.

— Спи, — сказал я Лису, который уже клевал носом на мешках. — Я покую пару скоб.

Он не спорил, свернулся калачиком и мгновение спустя засопел.

Я работал. Пламя лизало темный металл, делая его сначала багровым, потом ослепительно-белым. Молот в моей руке был не просто инструментом. Он был продолжением руки, воли, злости. Каждый удар по наковальне был вызовом Шраму, Кривому, всем, кто хотел согнуть нас в этом городе. Я ковал не просто скобу. Я ковал нашу жизнь здесь. Нашу свободу. Я бил быстрее, точнее. Металл гнулся, как воск.

Вдруг я почувствовал взгляд. Резкий, колючий. Я обернулся.

В открытом дверном проеме, залитом отсветами горна, стояла та самая старуха. Ее голубые глаза горели в полумраке, отражая пламя, будто два крошечных уголька. Она смотрела не на меня. Она смотрела на мою руку. На черную нить, которая была теперь хорошо видна в свете огня.

— Помеченный, — прошептала она. Ее голос был сухим шелестом опавших листьев, но я услышал его четко, сквозь грохот молота и рев горна. — Оно всегда найдет.

Она не ждала ответа. Повернулась и скрылась в ночи так же бесшумно, как и появилась.

Я замер, молот застыл в воздухе. В ушах снова зазвучал тот скрипучий голос: «Ты видел. Ты прикоснулся. Теперь ты знаешь.».

Я сжал рукоять молота так, что костяшки побелели. Страх, холодный и липкий, попытался подняться из живота. Я загнал его обратно жаром ярости, швырнул раскаленную заготовку на наковальню и ударил изо всех сил. Звон железа оглушительно прокатился по кузнице, разбудив Лиса.

— Что? Что случилось? Кригхцы?! — Он вскочил, дико озираясь, в руке зажатый нож.

— Ничего, — я выпрямился, чувствуя, как жар горна сушит пот на лице. — Просто работа. — Я взглянул на дверной проем, где стояла старуха. Там была только темнота и далекие огни кораблей. — Завтра будет тяжелый день. Спи.

Но сам я не спал до рассвета. Я ковал. И думал о Шраме. О старухе. О черной нити. О том, что Больнейм, как и Ормсшилтон, как и Рурдол, не был концом пути. Он был лишь новой ареной. И на ней уже расставляли свои ловушки. Свобода, оказалось, тоже требовала своей цены. И платить, похоже, снова предстояло кровью.

Первые лучи солнца, пробившиеся сквозь щели в крыше, застали меня за последней скобой. Я опустил ее в чан. Шипение пара смешалось с шагами на улице. Тяжелыми, неспешными. Не один человек.

Лис проснулся, услышав их. Его лицо стало землистым.

— Они... — он прошептал.

Я вытер руки о фартук, взял молот. Он был тяжелым, надежным.

Шрам вошел первым, раздвинув дверь так, что та едва не сорвалась с последней петли. За ним — Кривой и Мокрица, их тени растянулись по стенам кузницы, как три черных клинка.

— Ну что, кузнец, — Шрам пнул мешок с углем, оставив на нем грязный след. — Где наши деньги?

Я не ответил. Вместо этого поднял со стола первый слиток железа, купленный у старьевщика, и швырнул его к их ногам. Металл глухо звякнул о камень.

— Железо у нас свое. Ваше — забирайте обратно.

Тишина.

Шрам медленно наклонился, поднял слиток, сжал в кулаке. Его пальцы, покрытые старыми ожогами, напряглись, но раскалить металл, конечно, не могли.

— Хитро, — он оскалился. — Но ты забыл, чей здесь город.

— Ваш, — согласился я. — Но кузница — моя.

Кривой засмеялся, резко, как ворон.

— Ого, парни, слышали? У него есть своя кузница! — Он сделал шаг вперед, его длинные пальцы сжимались и разжимались. — А знаешь, что мы делаем с теми, кто забывает, кто здесь хозяин?

Лис за спиной едва слышно ахнул. Я не шевельнулся.

— Ломаете руки? — спросил я. — Слышал.

— О, не только руки, — прошипел Мокрица, впервые заговорив. Его голос был скользким, как мокрая галька. — Сначала руки. Потом ноги. Потом… ну, ты сам кузнец. Знаешь, как гнется железо.

— Железо гнется в огне, — я взял молот. — Но люди — нет.

Шрам рассмеялся.

— Ты что, собираешься нас убедить?

— Нет, — я указал молотом на дверь. — Я собираюсь работать. У меня заказы. Если вы хотите драться — давайте. Но потом весь Нижний город узнает, что гильдия кузнецов бьет тех, кто работает лучше. И кому тогда будут верить?

Они переглянулись.

— Ты думаешь, кому-то есть дело до правды? — Шрам плюнул на пол. — Здесь правда у того, у кого больше кулаков.

— Или клинков, — добавил Кривой, похлопывая рукоять ножа за поясом.

Я вздохнул.

— Тогда давайте быстрее. У меня еще три скобы ковать.

Шрам нахмурился. Он ждал страха, мольбы, попытки торговаться. Но не этого.

— Ладно, — он вдруг ухмыльнулся. — Сегодня мы уходим. Но завтра вернемся. И если не будет денег… — Он провел пальцем по горлу.

Они вышли, оставив за собой тяжелый запах пота и угроз.

Лис рухнул на ящик, дрожа.

— Черт, Ротти, они убили бы нас!

— Нет, — я вернулся к горну. — Они боятся.

— Чего?!

— Того, что мы становимся сильнее. Что заказы идут к нам, а не к ним. Они пытаются запугать, но сами не уверены. Иначе уже сломали бы руки.

Лис не выглядел убежденным.

— А что, если они вернутся с подкреплением?

— Тогда будем драться, — я ударил молотом по железу. — Но не сегодня.

Утро началось с воя чаек и криков грузчиков на пристани. Я проснулся от того, что Лис швырнул в меня мокрую тряпку.

— Вставай, герой. Твой народ ждет.

Я протер лицо, ощущая, как ноющая боль от вчерашних ударов пронизывает все тело. Нос распух, ребра ныли при каждом вдохе, но это было ничто по сравнению с тем, что могло бы случиться.

— Кто ждет?

— Пол-Нижнего города. — Лис протянул мне кружку какого-то мутного отвара, пахнущего травами и спиртом. — Пей. Старуха у доков дала. Говорит, от боли.

Я сделал глоток — и чуть не выплюнул. Горечь скрутила язык, но через мгновение по жилам разлилось тепло, и боль отступила.

— Что это за старуха?

— Та самая, что к тебе приходила. — Лис пожал плечами. — Вчера, когда я бегал за подмогой, она остановила меня, сказала, где искать капитана «Морского Дьявола». Странная бабка.

Я посмотрел на свою руку. Черная метка казалась темнее обычного.

— Она что-то знает.

— Да уж, — Лис фыркнул. — Например, где взять самого мерзкого пойла в городе.

Я допил отвар и поднялся. Тело слушалось, хоть и неохотно.

— Что там с заказами?

— Ха! — Лис достал из-за пояса свернутый в трубку лист пергамента. — После вчерашнего к нам очередь на две недели вперед. Корабельщики, торговцы, даже пара стражников — все хотят, чтобы их железо ковал «тот самый парень, который послал Шрама куда подальше».

Я усмехнулся.

— Значит, гильдия теперь нас не тронет?

— О, они еще попробуют. — Лис понизил голос. — Но теперь у нас есть защита. Капитан «Морского Дьявола» сказал, что его люди будут присматривать за кузницей. Взамен ты делаешь им ножи и скобы по себестоимости.

— Честно.

— Ну, почти. — Лис хихикнул. — Я немного накрутил цену.

Я покачал головой и потянулся за молотом.

— Тогда работаем.