Когда все началось

Эра Люмпсбери, весна 1502 год.
Континент Тормог, страна Дхул, город Рурдол.

Я родился в небольшом городе Рурдол, расположенном на самом краю страны Дхул континента Тормог, где почти не слышны отголоски битв прошлых столетий.

Лихорадка Сатхо, прошедшая в 1481 году Эры Люмпсбери выкосила половину жителей. Те, кто выжил, шептались, что это не просто болезнь — а кара. За что? Никто не знал. Но пепел сожжённых тел ещё долго падал с неба, как чёрный снег.

Меня зовут Ротти. Мне было десять, когда родители сгорели за три дня. Сперва — жар, потом кровь из глаз, в конце — они начинали грызть собственные руки, пока не умирали.

После смерти родителей меня взял к себе дядя — брат отца, суровый мужчина с руками, покрытыми шрамами от кузнечного молота. Его звали Харг, и он был последним из рода Рурдов, кто ещё держал старую кузницу у окраины города. 

Жизнь у дяди была нелёгкой. Он редко говорил, ещё реже — улыбался. Но кормил, давал крышу над головой и учил ремеслу. «Металл не прощает слабости, — говорил он, — либо ты его, либо он тебя».

А ещё в кузнице жил старый пёс по имени Бракк — слепой на один глаз, но чуткий, как тень. Он спал у горна и, казалось, видел то, что скрыто от людей. Иногда ночью он поднимал морду и глухо рычал в темноту, хотя вокруг никого не было. 

После лихорадки Сатхо наступили тяжелые времена.

Город Рурдол, и без того небогатый, будто выдохся. Поля, оставшиеся без рабочих рук, зарастали сорняком, а в лавках купцов пылились пустые полки. Люди шептались, что это проклятие — кара за то, что народ позабыл своих богов.

Дядя Харг ковал всё меньше. Заказы приходили редко, а те, кто приходил, часто расплачивались не монетой, а скудной едой: мешком подгнившей картошки, костями с остатками мяса. Бракк, обычно невозмутимый, теперь жадно следил за каждым куском, падающим со стола.

А потом я начал воровать.

Сначала — просто яблоки с лотка старого Малдера, которые он собирал в лесу недалеко от города. Он был слеп на один глаз и не замечал, как моя худая рука скользила между корзин. Потом — кошельки у зазевавшихся купцов на рыночной площади. 

Я научился двигаться бесшумно, как дым. Выбирать цель — быстро, без сомнений. Исчезать раньше, чем жертва понимала, что её обокрали.

Дядя, конечно, догадывался. Однажды он схватил меня за руку, когда я сунул в печь украденную булку хлеба.

— Ты либо делаешь это так, чтобы тебя не поймали, либо не делаешь вообще! — прошипел он. — А если поймают — не зови на помощь.

Я не ответил. Но на следующее утро в доме пахло жареной картошкой — а в моём кармане звенели чужие монеты.

Голод — лучший учитель.

И худший судья.

Потому что в ту ночь, когда оно пришло, я был далеко от дома…

…и вернулся — к тишине, к открытой двери, к тёмным пятнам на полу кузницы.

И к одному -единственному следу — узкому, длинному, как от когтя.

Я стоял на пороге кузницы, и запах крови ударил в нос, густой и медленный, как дым от тлеющего угля. Дверь была распахнута, хотя дядя Харг никогда не оставлял её открытой на ночь. Бракк не бросился мне навстречу.

Тишина.

Только ветер шевелил пепел у моего подола, будто невидимые пальцы пробовали меня на ощупь.

Я шагнул внутрь.

Пол кузницы был исчерчен глубокими царапинами — будто кто-то волок что-то тяжёлое, или… или что-то тяжёлое волокло *кого-то*. Темные пятна вели к наковальне, где лежал кузнечный молот Харга — его рукоять была сломана пополам, а на металле остались вмятины, словно от ударов когтя.

Я наклонился, провёл пальцем по борозде на полу — и кожа на подушечке заныла, будто меня ужалили. Вдруг в голове прорезался голос — не мой, не дядин, а чужой, скрипучий, как ржавые петли:

«Ты видел. Ты прикоснулся. Теперь ты знаешь.»

Я дернулся назад, но было поздно. На ладони, там, где я коснулся следа, проступила тонкая чёрная линия, будто под кожу вплели нить тьмы. Она пульсировала.

— Что за…

Голос сорвался. В углу кузницы что-то пошевелилось.

Бракк. 

Пёс лежал на боку, его единственный глаз был широко открыт, а пасть — искривлена в беззвучном рыке. Но страшнее всего было его брюхо — распоротое, будто изнутри. И пустое.

Я побежал.

Не помню, как оказался на улице, как кричал, как за мной гнались соседи. Помню только, как мир накренился, земля ушла из-под ног, а в ушах завыл протяжный гул, будто похожий на звон от удара молота о наковальню.

Я очнулся в темнице.

Сквозь решётку в потолке сочился тусклый свет. Камни подо мной были липкими от сырости, а запястья — стёртыми до крови кандалами.

— Проснулся, ублюдок? — хриплый голос принадлежал стражнику с лицом, изборождённым оспой. Он плюнул мне под ноги. — Признавайся, ты, отродье, как убил своего дядю.

— Я… не убивал…

— Врешь! — он ударил прутом по решётке. — Тебя нашли в кузнице, вся твоя одежда в крови!

Я посмотрел на свои руки.

Чёрная нить на ладони теперь тянулась до запястья, будто корень.

— Кто-то… что-то… коготь… — я бормотал, но слова теряли смысл.

Стражник усмехнулся:

— Завтра тебя поведут к судье. Если не сознаешься — сломаем кости.

Когда он ушёл, я сжал кулаки.