Глава восьмая

— Мама, в этом году мне удалось прийти пораньше. — тихо говорю, обращаясь к безмолвному надгробию, пока прибираю сорную траву вокруг.

Сегодня день памяти моей матери. С того прискорбного момента, как она покинула этот мир, минуло ровно три года. Раньше работа никогда не позволяла мне взять выходной в такую дату, но неизменно давал себе зарок навестить её в тот же день, отчего мои визиты всегда приходились на глубокую ночь. Посему сегодня мне впервые удается совершить поминовение при свете дня.

Существует и ещё одно обстоятельство, что изрядно меня заботит. Невзирая на то, что из близких родственников у матери остался один лишь я, всякий раз, стоит мне прийти к могиле, нахожу здесь свежие цветы. Судя по их виду, их оставляют именно в день годовщины, и подобное повторяется уже два года кряду.

— Похоже, сегодня опередил таинственного гостя. И всё же, кто бы это мог быть?

«Наверняка у мамы имелись близкие друзья, однако мне, к моему стыду, почти ничего не известно о круге её знакомств.»

Пподмечаю, что сейчас тех цветов, которые привык видеть, еще нет. Завершив чистку камня, зажигаю благовония и бережно расставляю подношения на постаменте.

— Смотри, это твои любимые тамаго-яки{Тамаго-яки (яп. 卵焼き) — традиционный японский сладковатый или соленый омлет, который сворачивают в несколько слоев. Часто является обязательным элементом обедов-бэнто}. В нынешнем году мне наконец-то удалось принести их тебе вовремя.

Сие угощение, заботливо уложенное в пластиковый контейнер, приготовил сегодня утром.

Тамаго-яки — мой конек, ведь именно мама когда-то обучила меня его премудростям. В памяти всплывают мгновения из далекого детства, когда, будучи совсем маленьким, старался приготовить что-нибудь к её позднему возвращению с работы. Поначалу у меня ничего не выходило, и вместо аккуратного рулета получалось нечто, больше напоминающее обычную яичницу-болтунью. Со временем блюдо начало обретать нужную форму, хотя, оглядываясь назад, понимаю, что яичница часто выходила пережаренной, а местами и вовсе подгоревшей, но мама всё равно неизменно меня хвалила.

Отчаянно желая вновь заслужить её одобрение, на следующий день мог наготовить столько порций, что весь обеденный стол оказывался заставлен одним лишь тамаго-яки. Мама никогда не бранила за сие ребячество, лишь весело смеялась, называя наш ужин «пиршеством тамаго-яки». Помню, говорил Нэнэ-тян, что готовлю это блюдо впервые, но тогда лишь имел в виду, что впервые угощаю им кого-то, кто не является членом моей семьи. Когда Нэнэ назвала вкус маминого рецепта «превосходным», моё сердце преисполнилось тихой радости.

— Знаешь, теперь я умею готовить не только это. Никудзягу, «бута-но какуни» — я освоил множество рецептов и так хотел бы, чтобы ты их попробовала.

Невольно задаюсь вопросом: «похвалила бы она сейчас?». В мыслях проносится образ того, как мы с подругой вместе хлопотали на кухне. Внезапно за моей спиной раздается легкий, сухой стук, точно дерево ударилось о дерево, и мне не требуется много времени, чтобы осознать: это чьи-то шаги.

— Арата-сан.

«Неужели?» — проносится в голове, и я оборачиваюсь.

Там, облаченная в традиционное кимоно и прижимая к себе букет цветов, стоит Фудзисаки Томоко-сан — мать Нэнэ. Ощутив легкий укол разочарования от того, что действительность не совпала с моими мимолетными ожиданиями, всё же вежливо кланяюсь.

— Матушка, давно не виделись.

— Ох, неужели ты до сих пор зовешь меня так?

— Простите мою оплошность. Разумеется, мне следует обращаться к вам «Томоко-сан».

«В беседах с Нэнэ часто называл её мать именно так, вот и сейчас уже неположенное обращение сорвалось с губ по старой привычке.»

— Что ты, Арата-сан, мне искренне приятно слышать, что зовешь меня матушкой. Но ведь теперь всё изменилось, не так ли? — мне нечего ответить на её горькую правду, а взгляд Томоко-сан в этот миг устремлен куда-то вдаль, преисполненный невыразимой печали. — Арата-сан, позволь мне еще раз принести извинения. Семья Фудзисаки причинила тебе невообразимые страдания. — женщина низко склоняет голову.

— Томоко-сан, прошу вас, поднимите лицо. Я уже принял ваши извинения в тот злополучный день, к тому же, благодаря содействию Сэйдзи-сана, все формальности улажены, поэтому вам более не за что просить прощения.

— И всё же, мне бесконечно жаль.

Несмотря на мои заверения, она еще долго не решается выпрямиться. Отчего же все члены семьи Фудзисаки, за исключением Химено-сан, так отчаянно стараются искупить вину передо мной? Желая разрядить гнетущую атмосферу, я решаю сменить тему.

— Неужели вы пришли сюда, чтобы навестить могилу моей матери?

— Да. — лишь после этого вопроса Томоко-сан наконец поднимает на меня взгляд.

— Благодарю вас. Но не стоит держать цветы в руках, иначе они завянут; не соблаговолите ли вы поднести их к надгробию?

— ...И то верно.

Жена Сэйдзи подходит ближе и бережно возлагает букет. Затем она зажигает благовония и складывает ладони в молитве. Я невольно подмечаю, что каждое её движение преисполнено благородного изящества, точь-в-точь как у Нэнэ.

— Спасибо вам большое. Уверен, мама очень рада. Однако и помыслить не мог, что вы посещаете это место. Значит ли это, что и в прошлые годы...

— Именно так. С тех пор как ты, Арата-сан, поведал мне о своей матери, прихожу сюда ежегодно.

— Вот оно как... Если бы вы сказали мне раньше, я бы хоть как-то отблагодарил вас.

— О нет, в этом нет нужды. Прихожу сюда вовсе не ради твоей благодарности, а лишь потому, что сама того желаю.

Пускай и подумал о том, что мог бы выразить признательность делом, слова Томоко-сан кажутся мне на удивление убедительными. Еще до помолвки открыл Химено-сан и её родителям, Томоко-сан и Сэйдзи-сану, тайну своего происхождения — то, что я являюсь «мэкакэ-но ко», то есть ребенком рожденным вне брака от отношений мамы с человеком уже женатым, и то, что моей матери более нет в живых. Однажды Томоко-сан расспрашивала меня о расположении кладбища, но и представить не мог, что она действительно станет приходить сюда.

— Мне приятно это слышать. Но позвольте полюбопытствовать: почему вы навещаете её? Ведь никогда не были знакомы при жизни.

Именно этот вопрос не дает мне покоя.

— Да, не встречались лично, но она твоя мать, Арата-сана, разве не естественно прийти и засвидетельствовать свое почтение? — произносит она сие так непринужденно, будто речь идет о самой очевидной вещи в мире.

— Вы полагаете?..

— Безусловно. К тому же каждый год прихожу поблагодарить её за то, что она воспитала столь замечательного человека. — вглядываясь в холодный камень надгробия, продолжает. — Но сегодня пришла еще и повиниться перед ней. Сказать, как мне жаль, что моя дочь так глубоко ранила её драгоценного сына...

— Не беспокойтесь об этом. Моя мама не стала бы гневаться из-за подобного. Напротив, она бы лишь растерялась от ваших извинений.

— Вот как?.. Значит, свою доброту ты унаследовал именно от неё. — Томоко-сан аккуратно промакивает платком слезы, скопившиеся в уголках глаз.

Я смотрю на памятник и думаю: «Неужели и правда похож на маму? Если так, то бесконечно счастлив».

— Скажи, Арата-сан, этот тамаго-яки ведь приготовил ты?

— Да, всё верно. Не желаете ли попробовать? — поскольку оставлять еду на могиле нельзя, буду только рад, если кто-то разделит со мной эту трапезу.

— Ох, неужели можно? — напряжение, сковывавшее Томоко-сан, мгновенно улетучивается, и она заметно преображается.

По своей натуре эта женщина подобна теплому солнечному свету, и, вероятно, до сего момента просто старалась соблюдать подобающую случаю строгость. Протягиваю ей палочки, припасенные для себя, и она подносит кусочек яичного рулета к губам.

— Боже, как вкусно!

— Ха-ха, спасибо на добром слове.

Стоило ей проглотить первый кусочек, как тут же посыпались похвалы. Наблюдая за ней, невольно улыбаюсь, замечая, как сильно она в такие моменты напоминает Нэнэ.

— Если хотите, можете съесть всё.

— Правда? Благодарю!

Глядя на то, с каким аппетитом принимается за еду, вновь убеждаюсь в их поразительном родстве. И всё же, если присмотреться, Томоко-сан выглядит почти моей ровесницей — производит впечатление столь юной и очаровательной особы, что трудно поверить, будто вырастила двух дочерей.

— Спасибо, это было чудесно.

— Не за что, рад, что вам угодил.

Лицо женщины в кимоно сияет удовлетворением.

«Видеть, как кто-то с таким наслаждением ест приготовленное тобой блюдо — истинное удовольствие.»

— Арата-сан, у тебя настоящий талант. Яичница прожарена идеально, аромат бульона даси изыскан, и даже в остывшем виде вкус остается превосходным.

— Ну что вы, мне еще далеко до вашего мастерства, Томоко-сан.

— Что ты имеешь в виду?.. — от моих случайных слов она внезапно замирает.

— Э-э, ну как же. В тех обедах, что вы передавали для меня, был тамаго-яки с зеленым луком, помните? Он получался так хорошо, что решил: мне и самому нужно стараться еще усерднее.

Я пытаюсь пояснить свою мысль, полагая, что она меня неверно поняла, однако лицо Томоко-сан лишь еще больше искажается от недоумения.

— Обеды, которые готовила? Прости, но совершенно не понимаю, о чем идет речь. — женщина озадаченно склоняет голову набок. — Видишь ли, я совершенно не умею готовить.

— Это... это правда, вы не ладите с готовкой? — её ответ чуть ли не выбивает почву из под моей земли, аж, не веря ушам, переспрашиваю.

— Да, к моему стыду. Я крайне неловкая особа, поэтому кулинария мне не дается.

В голове наступает сумбур, я не в силах осознать услышанное, а сердце начинает биться всё быстрее.

— Вот как... Томоко-сан, у меня есть еще пара вопросов, не сочтете ли вы за труд ответить на них?

— Разумеется, спрашивай о чем угодно.

— Благодарю вас. — получив дозволение, начинаю прояснять детали одну за другой. — Умеет ли готовить Химено-сан?

— Химено? Насколько помню, она тоже далека от кухни. Пожалуй, у неё дела обстояли даже... хуже, чем у меня. Она не просто терпит неудачу, а умудряется к каком-либо продукту не прикоснуться, превратить его по-итогу в уголек или гадкое месиво.

«Значит, и тот домашний обед, который Химено-сан когда-то принесла мне, на самом деле был приготовлен чужими руками?

— Единственная в нашей семье, кто наделен кулинарным талантом — Нэнэчка. Впрочем, обычно у нас в доме живут профессиональные повара, мы полагаемся на них.» — пока пытаюсь переварить сей факт, Томоко-сан продолжает давать ответы, опережая мои вопросы.

«И то верно: семья Фудзисаки управляет огромным конгломератом, у них есть личные повара, и вряд ли от будущей супруги в таком кругу требовалось умение стоять у плиты.»

— Значит, Нэнэ-тян умеет готовить?

— О да, в этом деле большая мастерица. Она брала уроки у нашего шеф-повара и училась у бабушки. С самого поступления в старшую школу всегда берет с собой обеды собственного приготовления.

«Подумать только, Нэнэ — искусный кулинар! Всегда прикрывалась именем матери и делала вид, будто сама не притрагивается к готовке, отчего и не замечал очевидного. Но ведь в супермаркете она с легкостью выбирала лучшие продукты, а когда наставляла, то давала советы, даже не заглядывая в рецепты. Сие было не плодом зубрежки — её руки помнили каждое движение.»

— Скажите, Томоко-сан, вы когда-нибудь записывали рецепты?

— Никогда. Поскольку не смыслю в готовке, составить рецепт в моем видение — задача запредельной сложности.

Я получил именно тот ответ, который и ожидал. Составить грамотный рецепт куда более высокое искусство, чем просто следовать уже за кем-то придумавшим блюдо. В памяти всплывает почерк в тех самых записях — он был точь-в-точь как в тетрадях Нэнэ. Поводов догадаться было предостаточно, стоило лишь задуматься.

— Арата-сан, к чему все эти расспросы? Впрочем, начинаю о чем-то догадываться... Расскажи мне, что же произошло на самом деле? — Томоко-сан смотрит прямо в глаза, ожидая ответа.

— Томоко-сан, прошу вас, выслушайте меня и не гневайтесь. — сделав глубокий вдох, решаю поведать ей о событиях последних дней. — На следующий день после сорванной свадьбы Нэнэ-тян пришла ко мне домой с обедом. Она сказала, что это вы просили её об этом.

— Что ты говоришь! — Томоко-сан изумленно округляет глаза и прикрывает рот ладонью. И сие понятно: кто-то использовал её имя без ведома.

— И на следующий день, и потом — она приходила каждый день, неизменно принося еду.

— Ах, какая негодница! Яувствовала, что в последнее время с ней что-то происходит, но чтобы она вот так навязывалась... Мне бесконечно стыдно за поведение членов семьи Фудзисаки. Не знаю, как и просить у тебя прощения... Будь уверен, серьезно поговорю с ней.

— Пожалуйста, не ругайте Нэнэ-тян. И извиняться передо мной тоже не стоит. — успокоив взволнованную матушку подруги, продолжаю. — Признаться честно, поначалу был в замешательстве. Встречаться с родственницей бывшей невесты казалось неловким, думал, что раз между нами всё кончено, мне не следует принимать её доброту. Однако теперь понимаю: если бы не эти визиты, не знаю, что бы со мной стало.

Мысленно возвращаюсь в те дни. Тот нежный, изысканный вкус домашней еды, заботливое внимание к рациону и тепло человеческого участия — всё это стало спасением для меня, совершенно изнуренного и опустошенного. То, что Нэнэ-тян придет и завтра, стало единственной опорой держаться и даже больше, ждать следующего дня.

— Мне отрадно слышать твои слова. — матутшка девушки всё еще выглядит немного неуверенно, но, кажется, поняла мои чувства.

— И еще одно... Вы ведь не просили её делать фотографии, чтобы следить за моим состоянием?

— О нет, вот об этом её как раз просила.

«Что?! Значит, история с фотографиями была правдой?»

— Пускай и не знала, что речь идет именно об тебе, Арата-сане. Но надо же, как точно она описала... «С виду огромный и пугающий, но на деле — чувствительный и милый черный пес крупной породы»... И впрямь чистая правда.

— Простите, о чем это вы?

— Ах, пустяки, мысли вслух. — Томоко-сан загадочно улыбается, прижав палец к губам.

Мне хочется расспросить её подробнее, но откладываю сие на потом.

— Значит, и фартук для меня вы тоже не готовили?

— Фартук? Какой еще фартук?

— Вот этот. Его не узнаете?

Достаю телефон и показываю ей фотографию. С самого начала считал, что если принимаю подарки, то обязан отблагодарить дарителя.

— О боже, вы что же, вдвоем готовили? Как славно смотритесь.

— Нет, что вы! Это... это просто...

«У меня не было снимка самого фартука, потому пришлось показать фото, где я в нем, но по иронии судьбы фоткой оказалось селфи, которое сделала самой Нэнэ. Осознав, что демонстрирую это её матери, в спешке прячу телефон в карман. Лицо горит от смущения, а по спине катится холодный пот. К слову, то фото девушка прислала мне через 'Bluetooth' — она отправляла запрос столько раз, что мне пришлось согласиться, лишь бы прекратила.»

— К сожалению, сей фартук мне не знаком. Но, глядя на это фото, вижу, что ты не сердишься на неё, и это приносит мне облегчение. — Томоко-сан с облегчением вздыхает. После нашего разговора становится ясно: она действительно была не в курсе затеи дочери. Всё это стало личной инициативой раздосадованной девчонки, потому решаю прекратить расспросы. — Арата-сан, позволишь ли ты и мне сказать пару слов?

— Да, конечно. — пришел мой черед слушать.

— Хочу поговорить о том, как изменилась Нэнэ за последние несколько лет. — мне искренне интересно услышать мнение матери. Томоко-сан, расценив мое молчание как знак согласия, продолжает:

— Доченька стала удивительно искренней. Она начала следовать зову своего сердца, научилась твердо отказывать в том, что ей неприятно, всегда подкрепляя свой отказ вескими причинами. Для меня как для матери сие — большая радость. Пускай её стремления и привели к тому, что она бесцеремонно вторгалась в твой дом, за что мне невыразимо стыдно...

— Прошу вас, не берите в голову.

— Благодарю. Видишь ли, раньше она почти не проявляла своего истинного «я»: постоянно подстраивалась под окружающих, старалась оправдать чужие ожидания, отчего её подлинные чувства всегда оставались в тени.

«Неужели она была такой? Та Нэнэ-тян, которую знаю, без тени сомнения говорила мне, если блюдо выходило невкусным. Она не пыталась угодить, а высказывала свое мнение, потому что искренне заботилась о человеке.»

— Её решение уйти из элитной школы для девочек и поступить в академию Амагаминэ, перемены в облике, появление новых верных друзей, стремление к независимости через подработку, увлечение кулинарией... И, что важнее всего, то, что она стала гораздо чаще улыбаться. — Томоко-сан счастливо покачивает головой, и в этот миг лучи солнца, пробивающиеся сквозь листву, озаряют её лицо. — Теперь понимаю: всё началось именно три года назад. Арата-сан, полагаю, что именно встреча с тобой послужила тому толчком.

«Неужели мои действия могли так сильно повлиять на неё?»

— Последнее время она выглядела по-настоящему счастливой, и всё благодаря встречам с тобой. Однако вот уже несколько дней сама не своя. Должно быть, перестала приходить к тебе?

— Да... это так.

— Значит, я была права. Стало быть, дело именно в этом.

— Простите, в чем именно?

— Прошу прощения, Арата-сан, но всёэто лишь мои догадки, потому не вправе делиться с тобой непроверенными выводами. Пожалуйста, постарайся услышать правду от неё самой.

«В её словах есть резон. Это лишь чувства Томоко-сан, а не мысли самой Нэнэ, и передавать их было бы неверно. Но всё же, почему она приходила? Какова истинная причина того, что она каждый день готовила для меня обеды, если её никто об этом не просил? И почему внезапно исчезла?» — стоило мне задуматься о событиях минувших дней, как во мне проснулось непреодолимое желание увидеть её. Посмотреть в глаза и услышать ответы.

— Томоко-сан, Нэнэ-тян сейчас дома?

— Нет, сегодня она, что бывает редко, сказала, что ей нужно уйти по делам.

«Ушла? Но сегодня выходной, а значит, если поищу, то непременно найду её.»

— Ты собираешься к ней?

— Да. Я во что бы то ни стало должен встретиться с ней и поговорить. К тому же обязан поблагодарить. Простите, мне пора! — бросаюсь прочь, даже не спросив у Томоко-сан номер телефона Нэнэ.

Мною движет единственное желание — увидеть её как можно скорее. К тому же есть предчувствие, что найду её и без звонка.

«Зная Нэнэ-тян, она наверняка будет именно в том самом месте. Ведь сегодня...»

* * *

Когда я выхожу из здания вокзала, закатное солнце уже окрасило небо в багряные тона. Путь от могилы матери до цели был неблизким, и поездка на поезде отняла немало времени.

«Будет ли она там? А если и была, то не ушла ли уже?»

Не в силах сдерживать нетерпение, проскакиваю через турникеты и бегу со всех ног. Сердце бешено колотится от быстрого бега, а подступающий летний зной заставляет капли пота катиться по лицу. Издалека доносится пронзительное стрекотание цикад. Лето еще не вступило в свои права, но, видимо, нашлись те, кто проснулся раньше срока. Быть может, это несчастное создание так и не встретит никого из своих сородичей и завершит свой недолгий век в полном одиночестве?

Наконец впереди показывается цель моего пути, и чувствую небывалое облегчение. Там, на мосту, на ветру развеваются волосы — черные с алыми прядями — в которых играют отблески заката. Заметив меня, девушка застывает с выражением крайнего изумления на лице.

«Слава богу! Я боялся, что при виде меня она бросится бежать, но, кажется, опасения были напрасными.»

— Нэнэ-тян, я так и знал, что найду тебя здесь! — выкрикиваю, тяжело дыша и едва переводя дух.

— Арата-сан... Как вы здесь оказались?

— Потому что сегодня — день нашей первой встречи.

Мы стоим на том самом мосту, куда однажды заходили по пути с её работы. Это место, где мы впервые увидели друг друга три года назад. Поэтому был почти уверен, что в годовщину она придет именно сюда.

— К тому же ты сама говорила мне, как важно для тебя это место, помнишь? — Нэнэ-тян как-то призналась, что любит заходить сюда по дороге домой, чтобы просто полюбоваться видом. Она выглядит совершенно растерянной, но я продолжаю, не давая ей опомнитьс. — Сегодня встретил твою маму.

— Вот как... — Нэнэ-тян мгновенно осознает смысл моих слов. Она опускает голову и едва слышно шепчет. — Значит, ты всё узнал?

— Да, абсолютно всё.

— Но если так... зачем ты пришел? — она поднимает на меня взгляд, и её лицо искажено страданием.

Но я здесь именно для того, чтобы произнести два самых важных слов, которые должен был сказать в самый первый день, когда не появилась дома утром с обедом:

— Я пришел сказать тебе спасибо.

— За что?! Я же всё это время лгала тебе!

— Это не имеет значения. Всё, что ты делала для меня, было по-настоящему. То, что поводом послужила ложь — лишь досадная мелочь. Посему... — низко кланяюсь, вкладывая в эти слова всю свою искренность. — Спасибо тебе.

— Перестань, Арата-сан... Я вовсе не такая хорошая, чтобы меня благодарить. Ведь из-за меня... из-за меня у тебя появился повод страдать... — её голос дрожит, она вот-вот разрыдается. — Знаешь, так горько жалею об одном... Если бы в тот день, три года назад...

— Замолчи! Не смей даже в шутку говорить такое!

— Если бы тогда просто прыгнула отсюда... — она продолжает, невзирая на мой протест. — Тебе не пришлось бы так мучиться...

На мгновение время будто замирает в звенящей тишине.

В моей голове яркой вспышкой проносятся воспоминания о той ночи. Конец сезона дождей, начало лета, душная, липкая ночь, не дающая уснуть. Девичья фигурка на перилах моста. Сперва принял её за привидение — в темноте казалось, будто она парит в пустоте. Это было зрелище, не имеющее ничего общего с реальностью. Несколько секунд стоял как вкопанный, но, осознав, что передо мной живой человек, бросился вперед.

— «Что ты творишь?!»

Крепко обхватил её и стащил вниз — её тело оцепенело от ужаса, и она не могла пошевелить ни мускулом. Она не кричит и не сопротивляется, лишь роняет единственную фразу, пропитанную невыносимой скорбью: «Я просто хочу исчезнуть из этого мира...». Сердце сжимается, словно стиснутое чьей-то незримой и грубой рукой, стоит лишь представить, через что пришлось пройти этой совсем ещё юной особе, раз подобные слова сами собой, так естественно, сорвались с её губ.

— «Быть может, это прозвучит безответственно, ведь я ничего не знаю о твоей беде, но всё же... очень хочу, чтобы ты жила.»

Вскоре связываюсь с полицией, и её передают под опеку правоохранителей. Поскольку Нэнэ-тян наотрез отказывается отходить от меня ни на шаг, нам доводится проговорить всё то время, пока мы ждём патруль, а после — и в самом участке, дожидаясь приезда её родителей.

Оказывается, в школе она стала жертвой травли. Всё началось из-за разлада между двумя группами подруг и необходимости выбирать, к какой из них примкнуть. Подобные распри — обычное дело для средней школы, однако именно из-за своей обыденности они пускают столь глубокие корни. У Нэнэ-тян были близкие друзья в обоих лагерях, отчего она продолжала общаться со всеми, но такая позиция пришлась по нраву далеко не каждому. Постепенно обе компании начали её игнорировать, и девочка оказалась в полной изоляции. Те, кого она считала друзьями, предпочли отвернуться от неё, страшась лишиться расположения своих групп. Но одним лишь одиночеством дело не ограничилось — вскоре в её адрес посыпались жестокие издевательства. Стоит ей попытаться продолжить рассказ, как слёзы начинают течь по щекам непрерывным потоком, потому решаю не расспрашивать её более ни о чём.

— В тот день Арата-сан совершенно случайно проходил мимо и спас меня. Но именно из-за этого завязались твои отношения с семьёй Фудзисаки... что и привело к тем печальным событиям. — изначально ходили разговоры о том, чтобы сделать меня женихом Нэнэ-тян, однако, принимая во внимание её нежный возраст и душевную нестабильность, в итоге было решено обручить меня с её старшей сестрой, Химено-сан. — Как уже говорила Юи-сан, спасённая тогда тобой девочка искренне захотела в этот раз сама стать опорой для раненого Араты-сана. Это чистая правда. Поначалу мне не доставало смелости, я ужасно боялась отказа... вот так и вышло, что придумывала любые предлоги, лишь бы увидеться с тобой. — я безмолвно внимаю откровениям девушки. — Первое время каждая встреча приносила мне несказанную радость и восторг. Но постепенно чувство вины за то, что прихожу к тебе под предлогом лжи, становилось всё тяжелее. Я всё порывалась открыться, но страх стать тебе ненавистной сковывал меня по рукам и ногам. — слова Нэнэ-тян опадают, гаснут, словно впитываясь в саму землю. Мне хочется принять все эти чувства, что она изливает сейчас, поддавшись порыву и не заботясь о связности речи. — К тому же, когда до меня дошло, что косвенной причиной твоих страданий стала я сама, окончательно запуталась и перестала понимать, как мне поступить. — делает небольшую паузу, прежде чем продолжить. — Услышав от Юи-сан о твоем отъезде в Америку, рассудила, что лучшего момента для расставания не найти. Ведь тогда моя ложь никогда бы не вскрылась. Всё это — лишь ради собственного спасения. Я вовсе не такая хорошая девочка, какой ты меня себе представляешь.

«Теперь мне ясны и причины её визитов, и мотивы её ухода.»

— Ты ведь разочарован, верно? — она задаёт вопрос голосом столь тихим, будто он вот-вот окончательно истает в воздухе.

«Но она ошибается. Нэнэ-тян допускает одну большую ошибку.»

— Я вовсе не разочарован. Человеческое сердце порой склонно лгать, а поступки часто лишены логики, ведь я и сам точно такой же. Помнишь, в тот день сказал, что хочу, чтобы ты жила?

— Да... те слова отозвались во мне так сильно, что именно благодаря им нахожу в себе силы стараться и по сей день.

— Приятно слышать, не представляешь себе. Однако сам порой задаюсь вопросом: имел ли я право говорить подобное? Ведь... — перевожу дыхание и произношу. — В тот самый день тоже собирался спрыгнуть с моста.

* * *

Ровно три года назад. Больничная палата.

Я просто сжимаю руку, в которой больше никогда не затеплится живое тепло.

— Мама...

На кровати лежит матушка, застывшая в неподвижности, словно просто крепко спит. Годы душевных невзгод подкосили её здоровье, она оказалась прикована к постели, и вот сегодня её земной путь подошёл к концу.

«Было ли ей тяжело? Или всё же она знала минуты радости?

«Глядя на её умиротворённое лицо, мне кажется, что начинаю понемногу осознавать ответ. Когда мама была ещё полна сил и могла говорить, она однажды произнесла: «Прости, что заставила тебя страдать все эти годы. Теперь ты волен делать всё, что тебе по душе. Пожалуйста, стань счастливым...». Я горячо любил свою мать. Посему всё, что делал ради неё, и являлось моим любимым делом, хотя сама она, вероятно, считала иначе. Чтобы утереть нос тому дому, из которого её выставили, учился с неистовым усердием. Даже когда матушка слегла, разрывался между учёбой и подработками, чтобы оплачивать лечение и обеспечивать нашу жизнь. В итоге, полагаясь лишь на собственные способности, сумел устроиться в компанию «Итиносэ Сёдзи». Мне хотелось сражаться в одиночку, не прибегая ни к чьей помощи. Я верил: заставив того человека признать меня, добьюсь и признания для своей матери. Мне хотелось опровергнуть все пересуды и косые взгляды общества. И эта мечта постепенно начала воплощаться в реальность, но мамы уже не стало. В тот миг что-то внутри меня с треском надломилось, и я утратил всякую надежду на будущее.

До самого сегодняшнего дня тот человек, мой отец, так ни разу и не переступил порог палаты. На все мои сообщения не последовало ни единого ответа. Я чувствую, как вся моя жизнь, прожитая ради матери, в одно мгновение теряет всякие краски. Звуки разрывающихся в небе фейерверков кажутся мне настойчивым призывом, будто они торопят меня. Не в силах больше выносить это гнетущее состояние, выбегаю из палаты и в одиночестве бесцельно брожу по улицам.

Во время этих скитаний мне на ум приходит мост, расположенный неподалёку от больницы.

— ...Что ж, пожалуй, хватит.

От этой мысли походка становится необъяснимо лёгкой.

* * *

— И вот, продолжая свой путь, в самом конце встретил тебя, Нэнэ-тян. — девушка судорожно вдыхает. Она слышит об этом впервые, отчего её изумляется, глазки девичьи наполняются слезами. Оно и ясно,она досего дня переживала о моем эмоциональном состояние, и вдруг слышит, что человек, о котором пеклась, когда-то задумывался покончить с жизнью самоубийством. — Парадоксально: сам помышляя о прыжке, почему-то всем сердцем возжелал, чтобы стоявшая передо мной девочка продолжала жить. Я осознаю всё противоречие своих чувств, но мне было невыносимо видеть, как ещё одна жизнь обрывается прямо на моих глазах. — вечернее небо, медленно погружающееся в сумерки, сливается в моём сознании с воспоминаниями о том дне.

— Тогда мне казалось, что спасаю тебя я, но на самом деле это ты спасла меня. Я подумал: если уж сам призываю ребёнка, неокрыленное дитя, жить, то мне самому сдаваться никак нельзя.

— Вот, значит, как оно было... — едва слышно шепчет Нэнэ.

— Именно. Так что это я должен быть тебе безмерно благодарен. Не терзай себя мыслями о том, что косвенно причинила мне боль. Ведь в тот день именно ты вернула меня к жизни.

— И снова ничего об этом не знала...

— Впереди ещё много вещей, о которых нам только предстоит узнать. — видя, как Нэнэ-тян вновь готова пасть духом, спешу её приободрить. — Я ведь тоже не ведал, что ты всё это время сама готовила мне обеды.

— За это... прошу прощения.

— Тебе не за что извиняться. Куда важнее подумать, как поступить теперь, когда правда открылась. Уверен, сейчас самое время для этого. Вот почему пришёл сюда — поблагодарить тебя. — пристально смотрю на школьницу и произношу. — Спасибо тебе огромное. Пусть ты и считаешь, что я спас тебя, но на самом деле ты спасала меня уже дважды. Посему, что бы там ни говорили окружающие, ты — замечательная девочка. И даже если сама станешь наговаривать на себя, буду с гордостью повторять: ты — чудесный человек.

— Арата-сан... — из глаз Нэнэ-тян скатывается одинокая слезинка.

В этот миг её облик кажется мне почти призрачным и неописуемо прекрасным. Однако слегка понижаю голос и добавляю:

— Но всё же, Нэнэ-тян, должен тебе кое-что сказать.

— Что такое?.. — она испуганно замирает.

— Я очень злюсь на то, что ты так внезапно исчезла.

— Э?.. Что? — она впадает в полное замешательство, услышав о моём гневе.

— Я уже просто не представляю своей жизни без твоих обедов.

— А-а?

— Всё потому, что они слишком вкусные. Ты попадаешь прямо в яблочко с моими предпочтениями. Я бы хотел, чтобы ты готовила их мне каждый божий день.

— К-каждый день? Но это ведь невозможно. Вы ведь уезжаете в Америку, Арата-сан? — вновь переходит на вежливые обороты, когда рассказывала о прошлом, незаметно, стала грубее, но оно и ясно, кто заботится о высказываниях, когда старается обрубить построенные узы.

Она заглядывает мне в лицо, словно ища подтверждения своим словам.

— Я решил не ехать в Америку. И уже сообщил об этом Юи-сан.

Пока мы с Нэнэ-тян не виделись, встретился с бывшей начальницей и всё обсудил. Предложение о работе в Штатах выглядело заманчиво, но предпочёл вежливо отказаться.

— Где-то в глубине души предчувствовала, что всё закончится именно так. Ну что ж, тогда я возвращаюсь. — бросила она на прощание, и на её лице при этом читалось странное облегчение.

— Вместо того чтобы следовать чужому выбору, решил жить так, как хочется мне самому, занимаясь любимым делом. Вероятно, отправься я в Америку, у меня бы всё сложилось успешно. Однако меня не покидало ощущение, что тогда бы просто плыл по течению. К тому же... без тебя, Нэнэ-тян, совсем нет сил... Неужели окончательно сошёл с ума?..

— Только что злились, а теперь совсем приуныли.

Она совершенно права. Мои чувства окончательно запутались, словно заблудился, не в силах отыскать верную дорогу.

— Ох, ничего не поделаешь, раз уж вы без меня совсем пропадаете. Тогда... Арата-сан, позвольте мне и завтра утешить вас, хорошо? — улыбающаяся Нэнэ-тян в этот миг кажется мне ангелом, сошедшим с небес. От той скорбной девочки, что встретил когда-то, не осталось и следа.

— Арата-сан... — Нэнэ-тян только собирается что-то добавить, как вдруг...

... ночное небо расцветает огромным огненным цветком, а следом доносится звук, резонирующий где-то глубоко внутри.

— Фейерверк.

Это зрелище полностью завладевает нашим вниманием. Тот самый фейерверк, который когда-то слушал из больничной палаты, отсюда, с моста, виден на удивление близко.

— Нэнэ-тян, что ты хотела сказать?

— ... Ничего особенного. — она отворачивается и делает вид, что собирается уйти. Но стоит мне сделать шаг, чтобы догнать её, как резко оборачивается, подходит вплотную и произносит. — Шучу. Арата-сан, я вас очень люблю. — сразу после этих слов чувствую мягкое прикосновение к своей щеке. В голове всё туманится. Быть может, это жара так на меня действует? — Я твёрдо решила говорить всё, что у меня на душе, несмотря ни на что. И никаким фейерверкам не заглушить мои чувства!

Щёки Нэнэ-тян пылают алым, и причина тому явно не в отсветах огней в ночном небе.

Когда-то мы оба смотрели с этого моста вниз, в бездну, но теперь стоим здесь вдвоём и вместе взираем ввысь. Не на тёмное и глубокое дно ночи, а на прекрасные, сияющие цветы света.