Скрытые течения и выбор

Отблески заходящего солнца окрасили внутренний двор старого поместья Сенджу в теплые оранжево-красные тона, удлинив тени от карнизов веранды. Когда Сюдзи толкнул створку ворот, бабушка Тока стояла к нему спиной, сосредоточенно подрезая ветви сосны-бонсай. Тихий щелчок смыкающихся лезвий садовых ножниц в застывшем вечернем воздухе звучал особенно отчетливо.

— Бабушка, я вернулся, — голос Сюдзи нарушил тишину двора.

Бабушка Тока не прервала своего занятия, лишь едва заметно кивнула в ответ.

— Как прошел экзамен? — её голос звучал ровно, без единой эмоции.

— Я сдал. Получил квалификацию специального джонина.

— М-м.

После недолгой паузы Сюдзи заговорил снова, немного понизив голос:

— Экзаменаторами были двое из АНБУ. Один — среброволосый, с очень сильным тайдзюцу и Стихией Молнии. А второй... использовал Мокутон.

На этот раз движения бабушки Токи замерли. Она отложила серебряные ножницы, медленно повернулась и посмотрела прямо на Сюдзи. Её взгляд, внезапно ставший острым как бритва, впился в юношу с небывалой доселе пристальностью:

— Ты ответил Мокутоном?

— Нет, — Сюдзи покачал головой, прямо встречая её взгляд. — Обошелся лишь обычными стихийными техниками.

Бабушка Тока замолчала. Во дворе остался лишь шелест листьев под дыханием вечернего ветра. Спустя долгое время с её губ сорвался презрительный смешок:

— Хирузен, ах, Хирузен... — негромко произнесла она. — Как же ты постарел.

— Бабушка, вы давно знали о существовании этого шиноби с Мокутоном? — спросил Сюдзи.

— Да, — не стала отпираться Тока. Она снова взяла в руки ножницы, но не продолжила работу, а лишь бессознательно поглаживала их холодные металлические кольца.

— Этот ребенок... В АНБУ его кодовое имя — «Тензо», а еще раньше, в Корне Данзо, он проходил как «Киноэ». Это бракованный образец, который Данзо и Орочимару... создали, принеся в жертву человеческие жизни, — её голос упал до глухого шепота. — И хотя ему чудом удалось выжить и он даже способен проращивать кое-какую древесину, между ним и Хаширамой-сама... пропасть, как между небом и землей. И от тебя... — её взгляд снова остановился на Сюдзи, наполнившись сложным, нечитаемым смыслом, — он тоже отличается.

Зрачки Сюдзи резко сузились. Эксперименты Орочимару и Данзо с клетками Первого... Киноэ! Тензо! Бабушке были прекрасно известны эти кодовые имена...

— Вы... в этом участвовали? — голос Сюдзи невольно понизился, прозвучав с недоверчивой, почти неверящей осторожностью.

Ножницы в руках старейшины замерли окончательно. Она подняла глаза, и её взгляд, подобно лезвию закаленного клинка, глубоко вонзился в глаза юноши.

На этот раз её изучающий взор был еще острее, словно она оценивала пределы его выдержки. Воздух под навесом веранды, казалось, заледенел, а вечерний ветер тактично обогнул это место стороной.

Лишь спустя долгое время Тока наконец медленно заговорила:

— В самых первых экспериментах по внедрению клеток Хаширамы-сама добровольцами становились в основном люди выдающихся способностей и заслуживающие доверия. Иными словами — «мы». Но затем жертвы стали настолько велики, что деревня больше не могла этого выносить, и на официальном уровне проект был свернут.

— Однако Коноха по-прежнему нуждалась в средстве для контроля над хвостатыми зверями. Своих использовать было нельзя — значит, в ход пошли чужаки.

— В конце концов Данзо и Орочимару негласно позволили продолжать. А что касается нас... раз уж речь шла об экспериментах с клетками Хаширамы-сама, мы всё равно участвовали в этом — насколько могли.

Её слова, подобно ударам ледяного молота, методично били по сердцу Сюдзи, вскрывая уродливые гнойники, прячущиеся под лоснящейся оболочкой Конохи.

Однако, вопреки ожиданиям Токи, на лице юноши не отразилось и тени тех сильных эмоций, которые она предполагала увидеть. Его брови оставались слегка нахмуренными, а во взгляде, хоть и читались тяжесть и задумчивость, удивительным образом сохранялось почти пугающее, холодное спокойствие.

Ни гневных упреков, ни горечи разочарования. Лишь тишина... словно он давно предвидел нечто подобное и теперь просто переваривал услышанное.

В душе бабушки Токи что-то шевельнулось. Реакция мальчика была странной. Слишком хладнокровной.

Где же то потрясение, которое должен был испытать четырнадцатилетний подросток, внезапно услышав столь мрачную тайну? Она смотрела на его невозмутимый профиль, и глубоко укоренившееся желание уберечь его — желание, вспыхнувшее с новой силой после того, как он вернулся домой тяжело раненым, — в одно мгновение затмило все остальные сложные мысли.

— Ты... — в голосе Токи проскользнула едва уловимая попытка прощупать его эмоции, но тон бессознательно смягчился, выдавая тревогу старшего поколения. — Разве то, что сотворила деревня... не вызывает у тебя гнева? Не заставляет... рушиться иллюзии?

Сюдзи помолчал. Его взгляд скользнул поверх плеча старухи и снова остановился на каменном фонаре, безмолвно возвышающемся в углу двора в сгущающихся сумерках. Темно-зеленый мох, опутавший его основание, в скудном вечернем свете казался на редкость живучим.

— Моральные принципы отдельного человека неприменимы для сдерживания огромного коллектива, ставящего во главу угла выживание и силу. Точно так же по ним нельзя судить лидера, вынужденного принимать решения в условиях жестокой реальности, — он выдержал паузу и перевел глубокий взгляд на бабушку Току. — Выживание и развитие — это и есть высшая правота. А грязно это или нет... зависит от того, ради чего всё делалось, и от того... был ли у них другой, менее грязный выбор.

— Личная мораль не способна ни удержать в узде такого гигантского зверя, как коллектив, ни служить единственным мерилом для лидера, пробирающегося через трясину.

Эти слова, словно тяжелый камень, брошенный в глубокий омут, подняли бурную рябь на давно уже спокойной глади души бабушки Токи.

Глубокая проницательность и почти безжалостный, холодный прагматизм, заложенные в его рассуждениях, заставили её впервые так отчетливо осознать: этот ребенок, которого она вырастила своими руками, кажется... стал совершенно другим.

Его невозмутимость, его понимание сложности мира и его безжалостных законов выходили далеко за рамки его биологического возраста. Искреннее изумление вперемешку с невыразимо сложными эмоциями промелькнуло в её сердце.

— То, что деревне нужна была сила для сдерживания хвостатых зверей — это неоспоримо, — продолжил рассуждать Сюдзи. — Но разве Шаринган клана Учиха, по слухам, не способен контролировать хвостатых? Раз уж на кону стояла судьба деревни, неужели они...

— Учиха?

Бабушка Тока отреагировала так, словно услышала нечто в высшей степени нелепое. Она посмотрела на него так, как смотрят на наивного ребенка.

— Ха! За все пятьдесят четыре года с момента основания Конохи их хваленый Шаринган участвовал в контроле над хвостатыми ровно дважды!

— В первый раз — когда Учиха Мадара привел Девятихвостого и атаковал деревню. А во второй раз — всего три года назад, во время Нападения Девятихвостого!

— Шаринган вновь подчинил Девятихвостого, и тот бесчинствовал в деревне. Деревня потеряла Четвертого Хокаге, более десятка джонинов, а сотни чунинов и генинов полегли в бою лишь ради того, чтобы отвлечь внимание зверя на себя.

— Эта способность «контролировать хвостатых» в руках Учиха — клинок, нависший над головой деревни и готовый сорваться вниз в любой момент!

Сюдзи замолчал. Ему нечем было крыть эти залитые кровью факты.

Даже если не брать в расчет Учиху Мадару, последствия Нападения Девятихвостого трехлетней давности продолжали расползаться по деревне тенью и по сей день.

— Нам нужно как-то отреагировать на эту проверку? — Сюдзи вернул разговор к более насущным проблемам, и его тон вновь обрел прежнее спокойствие, словно этого тяжелого разговора об Учиха только что и не было.

Острый взгляд бабушки Токи, казалось, пытался пробиться сквозь фасад его невозмутимости и докопаться до истинных мыслей юноши. Лишь спустя какое-то время она тяжело вздохнула.

— ...Довольно, — она устало махнула рукой, словно смахивая невидимую пыль перед глазами. — Старуха сама обо всём позаботится.