Главное Затмение (Часть 2)

Пронзительное шипение разорвало рев волн. Руки и шея Сюсёку вспыхнули пугающей гибкостью и чудовищной силой — будто гигантские анаконды, впивающиеся с разных углов!

Сине-серые конечности прорезали воздух резким визгом. Призрачный свет на кончиках когтей сплетался в смертельную сеть, перекрывающую Сюдзи всё пространство для уклонения.

Тело юноши, словно волчок, потерявший центр тяжести, оседлав качку волн, выкручивалось на пределе — с минимальной амплитудой.

Резкий свист раздираемого воздуха не стихал. Черные тени когтей молнией скользили у самого виска, по лопатке, под ребрами — каждый раз в последний миг, распарывая лишь воздух. Но от каждого взмаха поднимался смрадный, рыбно-кровяной порыв; он хлестал по коже так, что та болезненно горела. На темном жилете Сюдзи мгновенно прибавилось несколько свежих разрезов: тканевые волокна разъедал яд, края стремительно чернели и затвердевали.

Силуэт Сюдзи чертил среди переворачивающихся волн непредсказуемую траекторию.

Атаки Сюсёку зверели. Вытянутые конечности, словно сорвавшиеся с контроля хлысты, полосовали море, взметая фонтаны брызг. В горле перекатывался возбужденный шипящий рык — он упивался зрелищем предсмертной агонии добычи.

Стихия Воды: Тысяча Летящих Водяных Игл Смерти (Сенсацу Суйшо)!

Разлетевшиеся брызги и капли влаги в воздухе подхвачены чакрой — и превратились в крошечные сенбоны.

Сюсёку расхохотался вызывающе:

— Не действует! Не действует! Такие дзюцу!

Лицо Сюдзи не дрогнуло. Одновременно он активировал другую технику:

Стихия Ветра: Взрывной Поток (Футон: Бакурю)!

Комбинированное ниндзюцу: Штормовой Ливень Тысячи Смертоносных Игл!

Вода — кость, ветер — лезвие! Сюдзи глубоко вдохнул: грудь раздулась, как мехи, — и он резко выдохнул в сторону Сюсёку.

— Фу-у-у-у-х!!!

Сжатый почти до осязаемости, яростный ураган рванул вперед, увлекая за собой бесчисленные тончайшие лазурные водяные иглы. Каждая вращалась на бешеной скорости, и под несравненным толчком и ускорением Стихии Ветра все это превратилось во всепоглощающий дождь разрушения.

Размах синебелой бури игл был таков, что она в один миг накрыла и самого Сюсёку, и все его безумно пляшущие, уродливо вытянутые конечности! Вращающиеся иглы — словно веретена самой Смерти — были готовы перемолоть в порошок всё в зоне поражения.

Фанатичный блеск в глазах Сюсёку на мгновение застыл: инстинкт взвыл тревогой! Он издал жуткий, нечеловеческий вопль — и все вытянутые конечности, словно испуганные ядовитые змеи, резко втянулись к телу. Руки крест-накрест намертво прикрыли голову; ноги слегка согнулись, опуская центр тяжести. Он свернулся в комок, стараясь спрятать жизненно важное — особенно участок, прикрытый темной кирасой. И тут же по открытой коже вспыхнул более густой сине-серый блеск.

Пф-пф-пф-пф-пф!!!

Разом взорвался звук, густой, как ливень по банановым листьям. Бесчисленные, вращающиеся на скорости иглы врезались в свернувшегося Сюсёку. Большинство ударов приходилось на крепкую сине-серую кожу — будто по промасленной, жилистой старой лиане. Острия, вращаясь, рвали и терли её, оставляя лишь сеть мелких белесых царапин; после зубодробительного скрипа иглы крошились в еще более мелкую водяную взвесь.

Но игл было слишком много, а буря — слишком широкой. Всегда находились те, что, подкрадываясь под коварным углом, словно личинки, вцепившиеся в кость, прорывались в щели между мечущимися конечностями и яростно лупили по нагрудной кирасе, которую Сюсёку берег отчаяннее всего!

Дзынь! Дзынь! Дзынь! Дзынь! Дзынь!

Водяные иглы били в металлические пластины — и поднимался режущий слух лязг железа. По темному доспеху бешено скакали искры, словно в одно мгновение вспыхнула россыпь крошечных фейерверков. Каждый удар отдавался едва заметной — но чудовищно частой — вибрацией, уходящей сквозь броню вглубь его тела.

Свернувшееся тело Сюсёку дрожало под непрерывной, зверской бомбардировкой — будто его снова и снова били невидимой кувалдой. На руках, прикрывающих лицо, сине-серая кожа от бесконечных порезов и трения покрылась глубокими бороздами; под ними уже проглядывали странные сине-фиолетовые мышцы, и из микротрещин медленно сочилась густая черная жидкость.

Нагрудник принял на себя самый плотный шквал. Твердый металл быстро испещрили вмятины и белесые точки; на краях нескольких мелких пластин, не выдержав упорных попаданий, прозвучало тонкое, перегруженное «крак».

Пластинка размером с ноготь, получив десятки точных попаданий в одну и ту же точку, наконец треснула — и с визгом рвущегося металла вылетела из кирасы, кувыркаясь, канула в кипящую от волн морскую воду.

В тот же миг Сюсёку, все еще сжавшийся в обороне, резко оцепенел. Холодные зеленые зрачки, следившие за Сюдзи сквозь щель между скрещенными руками, сузились в точки. Паника — почти инстинктивная, сильнее любой боевой воли — словно электрический разряд прошла по нервам.

Его рука сама собой — судорожно, отчаянно — метнулась к груди, намертво закрывая место, где только что открылся небольшой пролом в кирасе. Движение было настолько быстрым и неуклюже-паническим, что почти выдавало потерю контроля — голый ужас того, чью самую глубинную тайну вдруг увидели.

Вот оно.

В глазах Сюдзи вспыхнул холодный свет. Этот шиноби носит безрукавку не ради удобства — так требует его дзюцу. Значит, если при этом он защищает грудь кирасой, то причина одна: под броней он прячет слабое место.

— Ты ищешь смерти! — взревел Сюсёку; в этом крике смешались ярость, унижение и звериная свирепость.

Он резко убрал руку. Лицо под маской перекосило от ярости, а глаза окончательно превратились в звериные, свирепые вертикальные зрачки. Сине-серый блеск на коже вспыхнул и разлился еще сильнее. Густая черная жижа, словно вскипев, хлынула из ран на шее и руках, покрывая поврежденную плоть и ускоряя заживление — и при этом источая еще более едкий, приторно-сладкий смрад.

Сюсёку больше не думал о защите. Его руки безумно вытянулись, превращаясь в две утыканные шипами осадные кувалды, несущие с собой ужасное, рвущее все на куски давление, — и обрушились на Сюдзи градом ударов. Натиск стал в несколько раз яростнее прежнего: рана за рану, жизнь за жизнь.

Но буря в его голове была еще страшнее этой атаки.

Водяные иглы всё ещё сходились, а мощный поток ветра не показывал ни малейшего ослабления. Дзюцу такого масштаба и силы не могло не пожирать чакру — но шиноби Конохи напротив словно не ощущал ни малейшего напряжения.

Так дальше — и его просто измотают до смерти.

Холодная змея, имя которой — «отступление», незаметно обвилась вокруг разъяренного сердца Сюсёку. Натиск оставался жестоким, но в самой глубине безрассудной ярости уже прорезалась щель.

Ему нужно было пространство. Нужно было вырваться из этого проклятого лобового боя, который враг накрыл своими техниками целиком!

И в ту долю секунды, когда из-за мелькнувшей мысли о побеге в ударах вытянутых рук возникла едва заметная заминка…

Сюдзи шагнул вперед — прямо навстречу пляшущим черным гигантским рукам!

Стихия Воды: Перевернутый Гроб Водоворота (Суйтон: Гяку Удзу Кю)!

Море, пропитанное чакрой Сюдзи, глухо взревело. Десяток с лишним метров воды перед ним словно накрыло перевернутой невидимой гигантской чашей. Со всех сторон с грохотом поднялись неимоверно толстые, бешено вращающиеся кольцевые стены воды. Толщиной в несколько пальцев, они внутри бурлили и перемалывали поток, как исполинские жернова, — и гул стоял такой, что закладывало уши.

В одно мгновение Сюсёку — и всё пространство вокруг него — оказалось полностью заперто внутри.

Две его безумно мечущиеся гигантские руки с размаху врезались в водяную стену!

Пф! Пф! Под глухой удар вращающаяся толща воды содрогнулась и прогнулась внутрь; брызги разлетелись, как при взрыве. Но стена не проломилась. Сюсёку вырвался глухой стон: чудовищная отдача прошла по мутировавшим рукам назад, так что ци и кровь вскипели, а конечности невольно отшвырнуло назад.

Нукэнин в оцепенении уставился на сомкнувшиеся вокруг плотные, стремительно вращающиеся стены воды — отступать было некуда. Водоворот тянул всё сильнее, срывая его с опоры; а вращательная мощь, наоборот, слой за слоем гасила и отбрасывала назад любой удар, который он пытался вбить в стену.

Сюдзи стоял снаружи бушующего водяного узилища, среди волн — неподвижный, как прибрежный риф. Правая рука с растопыренными пальцами была направлена на огромную водяную клетку: он точно удерживал форму и силу этой громадной водной техники. Морской ветер шевелил пряди на лбу, открывая взгляд — спокойный, как глубокий омут. В этих глазах не было ни капли победного восторга — только ледяной, изучающий прищур и полный контроль.

Внутри водяной тюрьмы Сюсёку походил на уродливое насекомое, застывшее в янтаре. Быстро вращающиеся стены отсекали большую часть света, и в полумраке рев бурлящих потоков будто стал вдвое громче. Он бешено размахивал изуродованными конечностями и снова и снова бил по толстой водяной стене, но каждый удар ловко уводился в сторону и гасился — а жестокая отдача лишь еще сильнее шатала его внутри водяной клетки.

Густая черная жидкость ускоренно хлестала из множества разрывов кожи, пытаясь залатать повреждения, но под непрерывным натиском стремительных потоков скорость заживления была критически замедлена. А темный нагрудник, в этом полумраке и при его судорожных движениях, всё более бросался в глаза: сеть мелких трещин — и тот самый пугающий маленький пролом.

И в одну из секунд, когда его тело снова качнуло, струя воды выстрелила — прямо в этот пролом, насквозь через его тело.

Кровь — тихо, без остановки — заструилась.

Нукэнин. Наконец обессилел. Рухнул.