Путь домой и скрытые корни

Данго в городке Коидзуми по сравнению с коноховскими заметно уступали. Текстура была чуть грубоватой, а сладость — чересчур липко-приторной. Сюдзи лишь беспомощно вздохнул и заказал миску рамена, чтобы хоть как-то разбавить вкус во рту.

Местный рамен, впрочем, оказался вполне неплохим. Пусть ему и было далеко до столь знаменитого «Ичираку» в Конохе, но благодаря отличным местным пастбищам бульон получался наваристым, а ломтики мяса — нежными. Единственный недочёт — лапша: ей явно не хватало упругости.

Итачи, молча жуя данго, спокойно слушал гастрономические замечания Сюдзи. Ему не требовался рамен, чтобы уравновесить вкус. Пока сэмпай с аппетитом уплетал лапшу, Итачи был полностью поглощён составлением отчёта о миссии.

Основную работу на задании выполнил Сюдзи, поэтому гонорар делился в соотношении шесть к четырём: шестьдесят процентов старшему, сорок — младшему. Взяв на себя написание отчёта, Итачи не высказал ни слова упрёка. Впрочем, учитывая его врождённую ответственность шиноби, он не стал бы уклоняться от этого, даже если бы не получал свою долю.

На его фоне Сюдзи выглядел... иначе. В словаре Итачи не было понятия «обыватель», но он чётко осознавал: этот сэмпай неуловимо отличается от привычных ему шиноби.

— Сэмпай, — негромко позвал Итачи, подняв голову.

— М-м? — Сюдзи оторвался от миски; в уголке его рта блестела капля бульона.

— Что для вас значит быть шиноби?

— Это работа, — ответ Сюдзи прозвучал чётко и без раздумий.

Этот ответ заставил Итачи слегка опешить. Он слышал так много возвышенных определений шиноби: клинок, защищающий деревню; наследник Воли Огня; краеугольный камень мира... Но столь прямолинейного ответа ему слышать ещё не доводилось.

— Я люблю вкусно поесть, люблю наслаждаться жизнью. А ремесло ниндзя — это просто способ заработать себе на хлеб, — сказал Сюдзи и с шумом втянул очередную порцию лапши. — А для тебя, Итачи?

— Для меня? — мальчик запнулся. С самого момента рождения путь шиноби был для него предрешённой судьбой. В четыре года отец взял его на поле боя, в семь он окончил Академию. Как признанный гений клана Учиха, он никогда не задавался вопросом, зачем ему становиться ниндзя.

— Шиноби — это всего лишь профессия. Но если отбросить этот статус, кто ты как человек? Гений Учиха? Ниндзя, на которого деревня возлагает большие надежды? — Сюдзи отложил палочки, и его взгляд стал серьёзным. — Чего ты на самом деле жаждешь? На что надеешься?

Заметив, что Итачи глубоко задумался, Сюдзи смягчил тон:

— Не обязательно искать ответ прямо сейчас. Придёт день, и ты сделаешь свои собственные выводы. В конце концов, слово «шиноби», наделённое таким тяжёлым смыслом, — это лишь одна из тысяч профессий в этом мире.

— Будешь рамен? — внезапно предложил Сюдзи, прерывая мысли Итачи.

— Нет, спасибо, сэмпай, — Итачи слегка покачал головой, и его чёрные волосы шевельнулись на ветру.

— Он правда очень вкусный, — Сюдзи указал палочками на свою миску. — Одними сладостями сыт не будешь.

— Пожалуй, всё-таки откажусь... — голос Итачи оставался ровным, но в нём проскользнула едва заметная нотка колебания.

— Послушай меня, — совершенно серьёзно принялся объяснять Сюдзи. — После сладкого обязательно нужно съесть что-нибудь солёное, чтобы вкус раскрылся полностью. Это же прописная истина!

— Сэмпай, — Итачи наконец поднял глаза, и в них блеснуло редкое упрямство. — К сладким данго вполне достаточно чашки простого чая.

За время миссии это был первый раз, когда Итачи открыто пошёл наперекор мнению наставника. Сюдзи ощутил лёгкий укол сожаления, но уголки его губ сами собой поползли вверх в одобрительной улыбке. А на лице Итачи проступило слабое, едва заметное подобие улыбки — словно по поверхности скованного льдом озера пробежала первая тонкая трещина.

Чиновники Страны Рек быстро подтвердили, что бандиты ликвидированы, и широко оповестили об этом. После этого Сюдзи и Итачи направились обратно в Коноху.

Сдача отчёта в Резиденции Хокаге прошла буднично, однако с передачей головы нукэнина Скрытого Песка пришлось повозиться. Вознаграждение за миссию будет выплачено в полном объёме лишь после того, как Отдел разведки извлечёт из головы Шиньи всю возможную информацию. Если повезёт, дополнительная премия за этот трофей может составить около ста пятидесяти тысяч рё; если же сведения окажутся малозначимыми, надбавка едва ли превысит сто тысяч.

Что же касалось предметного запечатывающего свитка Шиньи, то, поскольку заказ Страны Рек не предполагал возврата награбленного, эти трофеи естественным образом оставались у шиноби, выполнивших миссию. Процедуру снятия печати Сюдзи доверил специалистам деревни.

— Разумеется, мы всё сделаем, — кивнул чунин Торуи, ответственный за регистрацию в Резиденции. — Однако учтите: если внутри обнаружатся материалы, составляющие секреты других деревень, Коноха изымет часть из них для хранения или изучения, выплатив вам соответствующую компенсацию по факту. Ввиду этого правила плата за саму услугу распечатывания взиматься не будет.

— Буду признателен. Сколько времени это займёт?

— Заходите дня через три. К тому времени и Отдел разведки должен закончить работу с головой.

Когда все формальности были улажены, солнце уже клонилось к закату. Итачи попрощался с наставником. Одно дело — есть на ходу и спать под открытым небом во время миссии, и совсем другое — вернуться в деревню. Каким бы гением ни был Итачи, он оставался восьмилетним ребёнком, которого ждали дома к ужину.

Сюдзи проводил взглядом маленькую фигурку, скрывшуюся за углом, и направился к западной окраине Конохи. Его путь лежал к старинному поместью, построенному более полувека назад. Благодаря своей удалённости от центра деревни оно благополучно пережило разрушения, вызванные нападением Девятихвостого три года назад.

По обе стороны усадьбы росли сакуры. Сезон их цветения подходил к концу; сорванные ветром лепестки на мгновение задерживались на плечах юноши, а затем бесшумно соскальзывали на землю.

— Бабушка Тока, я вернулся.

Во внутреннем дворе, сохраняя безупречно прямую осанку, сидела пожилая женщина в тёмно-коричневом кимоно. Её серебристо-белые волосы были уложены волосок к волоску. Услышав голос Сюдзи, она даже не подняла глаз, лишь коротко кивнула.

— Тело в порядке? Никаких проблем?

— Никаких. Я уже научился свободно контролировать эту силу. — Сюдзи поднял ладонь. В ней мягко засияло тёплое изумрудно-зелёное свечение, и крохотный росток на глазах расправился и потянулся вверх.

В своё время тяжелораненый Сюдзи балансировал на самом краю гибели. Когда ирьёнины Конохи лишь бессильно разводили руками, именно бабушка Тока забрала его из госпиталя, чтобы внедрить в его угасающее тело легендарные клетки Хаширамы.

В худшем случае — всего лишь смерть.

С этой суровой мыслью перешагнувшая семидесятилетний рубеж старуха и провела в стенах этого древнего дома свою примитивную «операцию». Эту процедуру даже хирургическим вмешательством назвать было сложно: она просто ввела клетки, наложила мощную подавляющую печать, а дальше оставалось лишь уповать на волю небес.

Тело юноши до сих пор ясно помнило пережитое тогда.

Яростная мощь обрушилась на него, словно прорвавший плотину паводок, — в одно мгновение захлестнув и поглотив.

Клетки Хаширамы, подобно алчным хищникам, бешено рвали и методично пожирали каждую пядь плоти. Боль пронизывала до костного мозга, взрываясь агонией на самых кончиках нервов.

В какие-то мгновения ему казалось, что внутри него с чудовищной скоростью прорастает гигантское древо: его корни насквозь прошивали внутренние органы, а ветви прокалывали кожу, силясь вырваться наружу.

Каждый дюйм кожи словно вновь и вновь пронзали тысячами раскалённых докрасна стальных игл. Кости, перестраиваясь, издавали резкий хруст, от которого сводило зубы, а кровь в сосудах буквально вскипала и бурлила.

Это была пытка, выходящая далеко за пределы того, что можно выразить словами.

Даже сейчас — от одних лишь воспоминаний — где-то в глубине тела поднималась волнами скрытая боль.

— Тот Учиха, которого называют гением... каков он? — голос бабушки Токи звучал ровно, без единой эмоции.

— Просто ребёнок, — Сюдзи опустил руку. Зелёное свечение угасло, и росток исчез. Юноша ответил совершенно спокойно.

Услышав эту оценку, уголки губ Токи едва уловимо дрогнули — словно лёгкий ветерок скользнул по водной глади и тут же исчез. Она промолчала.

Во дворе воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом опадающих лепестков сакуры.

Старуха медленно поднялась на ноги. В её движениях чувствовались спокойствие, отстоявшееся годами, и крохотная, почти незаметная замедленность.

— Раз проблем нет... — её взгляд скользнул мимо Сюдзи, устремившись на кружащиеся во дворе лепестки. Этот взгляд был настолько глубоким и тяжёлым, что, казалось, пронзал насквозь саму пыль времён. — Впредь... живи спокойно, Сюдзи.

Лёгкий ветерок подхватил несколько увядших лепестков. Голос пожилой женщины упал до глухого шёпота, наполнившись затаённой глубоко в сердце, копившейся годами усталостью и безотрадной тоской:

— Наш клан и так пожертвовал ради Конохи слишком многим.

Она сделала паузу, по-прежнему неотрывно глядя на безмолвно падающие лепестки. Её голос был тих, как вздох, но каждое слово звучало отчётливо, с тяжестью прожитых лет:

— Отказаться от жизней... отказаться от ненависти... и в конце концов потерять даже право носить фамилию собственных предков... — Казалось, она обращается уже не к Сюдзи, а к этому самому двору, шепча тем именам, что исчезли в пыли истории. — Хаширама-сама, Тобирама-сама... Ради деревни... что вообще осталось от нашего клана?..

Её шёпот постепенно превратился в почти неслышное бормотание и растворился в сгущающихся сумерках старого двора, оставив после себя лишь тяжёлую, неотвязную щемящую тоску. Тоску, похожую на ковёр из опавших лепестков сакуры под ногами, безмолвно рассказывающий о былой яркости и нынешнем увядании.