Выбор под луной

Силуэты Сюдзи и Итачи удалялись вдоль торгового тракта. Один из таившихся во тьме взглядов исчез — чья-то тень спешно метнулась обратно в деревню, в то время как еще несколько теней бесшумно увязались следом.

Юноша в темно-зеленой экипировке шиноби прислонился к стволу в тени дзельквы, а Итачи бесшумно замер на корточках рядом с ним. Напарники наблюдали, как преследователи, увязавшиеся за теневым клоном Сюдзи, постепенно скрываются из виду на дороге, ведущей в Коидзуми.

Тем временем в усадьбе старосты масляные лампы горели куда ярче обычного. Здесь собрались самые влиятельные старейшины деревни. Воздух в комнате был пропитан подавленным нервным напряжением.

— Я с самого начала говорил, что нужно немедленно доложить властям! Когда эти паршивцы тайком прокрались обратно, я нутром чуял — рано или поздно мы навлечем на себя беду! — хриплый голос первым разорвал тишину, звеня от не сдерживаемого гнева.

Поначалу селяне и впрямь не ведали, чем именно промышляет покинувшая родные края молодежь. Но когда из Страны Рек докатились вести о розыске бандитов, а в деревне как раз недосчитались более десятка крепких парней... И стоило им вновь объявиться в округе, как грабежи вспыхнули с новой силой. Такого совпадения оказалось более чем достаточно, чтобы верхушка Сиракавы сложила воедино тревожную картину происходящего.

Сидевший напротив мужчина средних лет поправил сползшую на переносицу круглую оправу очков; в линзах блеснули блики пламени: — Когда приходили люди из отряда преследования, мы в один голос твердили, что ничего не знаем. А теперь вдруг поменяем показания и скажем, что в курсе? Что подумают люди даймё? — Его голос звучал негромко, но каждое слово чеканилось предельно четко. — К тому же, пусть сейчас времена и тяжелые, но жить можно. А вот если внешний мир узнает, что из нашей деревни вышли разбойники...

— Твои-то склады пусты — тебе-то легко рассуждать, не твоя шкура на кону! — здоровяк с мясистым, грубым лицом яростно грохнул ладонью по низкому столику, да так, что звякнули чайные чашки. — А у меня там лежит полугодовой урожай! Если так пойдет и дальше, всей деревне придется затянуть пояса и питаться святым духом! — Его глаза налились кровью от гнева.

— Те двое шиноби... они уже обо всем догадались, — сухой, надтреснутый голос Сиракавы Кисукэ, сидевшего во главе стола, прозвучал так, словно он из последних сил выдавливал из себя эти слова.

В комнате повисла мертвая тишина.

Бах! Совершенно седой старец, Сиракава Сосукэ, с размаху ударил ладонью по столешнице, расплескав воду из чашек. Его цепкий, словно у ястреба, взгляд окинул присутствующих, а в голосе зазвучала тяжелая, давящая властность: — Хватит колебаться, Кисукэ! Это шиноби, принявшие поручение! — Его костлявые пальцы впились в край стола. — Где они сейчас?

Губы Сиракавы Кисукэ задрожали: — Я... я послал человека сообщить Коитиро... сказать им, чтобы они... — Покрытые мозолями руки старика крепко вцепились в край одежды. — Этот мальчик... чужаки просто задурили ему голову... Он ведь раньше был таким хорошим мальчишкой...

— Довольно! — рявкнул здоровяк, и его голос заскрежетал, словно сталкивающиеся камни. — Руки Коитиро давно запятнаны кровью! Он больше не ребенок! Староста, если вы и дальше будете его выгораживать, неужели готовы потащить за собой в могилу всю деревню?!

Сиракава Сосукэ медленно поднялся. Его сгорбленный силуэт отбросил в свете лампы гигантскую, колыхающуюся тень, накрывшую его младшего брата. — Кисукэ, дело уже давно вышло за рамки нескольких убитых чужаков, — его голос рокотал низко и глухо, как катящийся по земле гром. — Раз уж вмешались шиноби, в этом деле нужно поставить точку!

— ...Мы не можем выдать их властям, — после долгого молчания с трудом проронил мужчина в очках. — И уж тем более нельзя допустить, чтобы кто-то из посторонних узнал, что это дело рук людей из Сиракавы.

— И к чему же ты клонишь?! — здоровяк резко обернулся, в его глазах полыхнул хищный блеск.

Сиракава Сосукэ медленно прикрыл глаза. В неровном свете глубокие морщины на его лице казались вырубленными долотом в камне: — После окончания Эпохи Воюющих Провинций этот торговый тракт с таким трудом начал процветать, и мы только-только зажили по-человечески. — Он снова открыл глаза, и теперь они напоминали поверхность скованного льдом озера. — Репутация деревни — это наша жизнь. Каждая семья здесь кормится за счет торговых караванов.

— Кисукэ, ты должен действовать заодно. — Брат, но ведь... — Никаких «но»!

Слабый голос возражения потонул в резком треске фитиля масляной лампы и в конце концов обратился в несколько тяжёлых, удушливых вздохов. Когда прибежал оставленный в дозоре селянин и подтвердил, что двое шиноби и впрямь покинули пределы деревни, воздух в комнате на мгновение застыл, а затем пришел в бурное движение. Больше не проронив ни слова, собравшиеся быстро и молча разошлись, растворившись в ночной мгле.

Вскоре на деревенском току под холодным светом луны собралось больше сорока крепких мужчин. В руках они сжимали отнюдь не мирные крестьянские орудия, а поблескивающее холодной сталью оружие: до бритвенной остроты наточенные серпы, вилы с устрашающими зубьями и тугие охотничьи луки с уже натянутыми тетивами. Знакомые, привычные лица селян теперь были напряжены до предела.

Во главе этого отряда стоял Сиракава Сосукэ, а рядом с ним — староста Кисукэ. Позади них на коромыслах покачивались корзины, доверху груженные мясом и кувшинами с вином.

Струящийся, словно вода, лунный свет отбрасывал от этой безмолвной процессии и ощетинившихся лезвий длинные, изломанные тени, змеящиеся в сторону лесной чащи. В ночном воздухе было слышно лишь тяжелое дыхание да редкий, приглушенный лязг металла.

Это время нельзя было назвать по-настоящему мирным. С конца Эпохи Воюющих Провинций минуло всего пятьдесят четыре года, и в те дни на поля сражений забирали далеко не одних только шиноби. Седовласый Сиракава Сосукэ был как раз из тех выживших, кто сумел выкарабкаться из-под гор трупов и рек крови. Он знал, как руководить бойней. Отряд, подобно длинной безмолвной змее, ведомый стариком, безмолвно заскользил к возвышающимся за деревней горам.

— Сэмпай, вы предвидели такое? — голос Итачи, раздавшийся из тени деревьев, нарушил тишину. В его зрачках отражалась ползущая у подножия горы вереница людей.

Сюдзи, прислонившись к стволу, медленно покачал головой. Тени ложились на его лицо. — Я просчитывал несколько вариантов. Что они договорятся между собой и во всем нам признаются, прося сохранить тайну... — Что кто-то из личных чувств попытается тайно предупредить бандитов... — Что у них самих начнётся разброд... Единственное, чего я не учел — это такого сценария.

Он смотрел на холодные отблески стали, мерцающие в лунном свете. Вчерашние добродушные соседи, дядюшки… — Ради репутации деревни, ради того, чтобы не лишиться куска хлеба... они решили сделать всё своими руками.

Сложное, не поддающееся описанию чувство всколыхнулось в груди юноши. Неужели эти селяне столь опрометчивы? Или же это он сам слишком поверхностно понимал истинную природу этого мира?

— И всё же, это правильный выбор, — вновь зазвучал голос Итачи, настолько спокойный, почти равнодушный, что создавал разительный контраст с его восьмилетним возрастом.

Мальчик неотрывно смотрел вслед отряду, скрывающемуся в темном лесу: — Своими руками уничтожив то зло, что породила их собственная деревня, они и искупают вину, и в максимальной мере сохраняют основу деревни.

Сюдзи повернул голову. Его взгляд остановился на по-детски юном, но лишенном всяких эмоций лице Итачи.

В бледном свете луны эти темные глаза казались бездонными.

Похоже, в конечном счете, это именно его восприятие мира оказалось слишком наивным. Сюдзи отвел взгляд, вновь устремив взор на горный лес, чьи зловещие очертания проступали во мраке.

Где-то на полпути к вершине располагался скрытый лагерь, обустроенный в естественной пещере и обнесенный нехитрым деревянным частоколом. У ворот возле костра лениво коротали время двое дозорных. Завидев старосту Сиракаву Кисукэ и еще шестерых мужчин, поднимающихся по тропе с тяжело нагруженными коромыслами, они не только не насторожились, но, напротив, расплылись в свойских улыбках и шагнули навстречу.

— Староста! Как это вы сами к нам пожаловали? Да еще со столькими гостинцами! — воскликнул один из них. Это и был Коитиро.

От его лица так и веяло свойственной молодости энергией. Он даже по-свойски потянулся, чтобы снять ношу с плеч старосты, ведя себя так, словно просто встречал давно не виданного старшего.

Сиракава Кисукэ тяжело остановился. На его изборожденном глубокими морщинами лице появилось некое подобие крайне натянутой улыбки, отчего в пляшущем свете костра он стал выглядеть еще более постаревшим и измученным: — Коитиро... там, внизу... в деревню снова нагрянули с проверкой, и шуму на этот раз много. Вы... вы и впрямь не собираетесь уйти на время и переждать бурю?

— Ой, да бросьте, староста! Мы же вам давно все обещали! — беззаботно отмахнулся Коитиро. На его лице не было ни тени тревоги, лишь свойственная юнцам самоуверенность с легкой примесью гордости. — Мы ведь знаем меру! Трясем только заезжих барыг, а тех купцов, что ведут дела с нашей деревней, пальцем не трогаем! Эти торгаши — сплошь жулье, так им и надо! Уж вы-то не переживайте, спите спокойно!

Коитиро заглянул в корзины, где виднелись пузатые кувшины с вином и куски мяса. Его глаза радостно вспыхнули, а улыбка стала еще шире: — Ничего себе, сколько добра вы нам притащили! Погодите, я мигом сбегаю за старшим братом Шиньей! А то он как раз жаловался, что прошлая выпивка слабовата!

Лицевые мышцы Сиракавы Кисукэ предательски дрогнули.

Тот самый чужак, которого парень зовет «старшим братом»! Именно этот проходимец по имени Шинья своими сладкими речами и обещаниями так называемой «весёлой жизни» окончательно сбил с пути Коитиро — парнишку, который рос на его глазах, некогда самого послушного и работящего!

Бурный поток, в котором смешались воедино гнев, скорбь и отчаяние, в одно мгновение смыл последнюю точку опоры в его сгорбленном теле.

Он понимал: прямо сейчас, здесь, в этом залитом лунным светом лесу, стрела уже сорвалась с тетивы. И пути назад больше нет.