Кровь

В глубине лагеря Шинья сидел на камне, отшлифованном до гладкости. С виду в нём не было ровным счётом ничего примечательного: среднего роста, в простой одежде из грубой ткани — затесавшись в толпу, он мгновенно оказался бы незамеченным. И лишь когда он поднял взгляд на Сиракаву Кисукэ, в его глазах промелькнуло нечто трудноуловимое.

— Из резиденции даймё снова прислали людей, — сухим голосом произнёс Кисукэ, глядя прямо на Шинью. — Вам… всё же лучше уйти и переждать.

Коитиро и ещё несколько молодых парней тут же недовольно загалдели: «Чего нам бояться?» Однако Шинья неожиданно кивнул, и его манера была даже искренней:

— Вы правы. Нам и правда стоит переждать. — Он слегка поклонился.

Напряжённые плечи Кисукэ едва заметно расслабились:

— Снаружи будет нелегко. Сегодня вечером… поешьте, выпейте, а потом уходите. — Он жестом велел своим людям опустить поклажу.

— Благодарю… — уголки губ Шиньи поползли вверх, у внешних уголков глаз обозначились тонкие морщинки. — Коитиро, зови всех. Поедим как следует, передохнём — и на рассвете в путь.

Вскоре лагерь наполнился шумом.

Многие были явно недовольны тем, что снова придётся уходить, но Шинья, похоже, знал, как заставить их притихнуть.

За столом Кисукэ и пришедшие с ним люди были непривычно радушны: всё подливали вино, подкладывали еду и без конца твердили, чтобы в дороге были осторожны.

После нескольких кругов выпивки на лицах Коитиро и остальных выступил неестественный румянец, а взгляды начали стекленеть.

Шинья тоже выпил немало, но его глаза оставались кристально ясными, а на губах по‑прежнему держалась едва заметная полуулыбка.

Кисукэ видел это, и сердце у него понемногу уходило вниз — под этой улыбкой словно пряталось что‑то ледяное.

Ночь стала ещё глубже; над верхушками деревьев повисла мертвенно‑бледная луна. Когда по лагерю разнёсся разноголосый храп, Сиракава Кисукэ медленно поднялся и взмахнул рукой в сторону чернеющей чащи.

В кустах раздался едва слышный шорох — будто змея скользнула по палой листве.

Под началом Сиракавы Сосукэ селяне, сжимая в руках остро наточенные сельскохозяйственные орудия, бесшумно вышли из тени.

Поначалу на лицах некоторых ещё читалось сомнение, но стоило первому короткому крику агонии разорвать ночную тишину, как их выражения окаменели. Осталась лишь глухая, онемелая решимость.

— Это их собственный выбор, — негромкий голос старика Сосукэ вонзался в уши, словно ледяное шило.

— Грабили караваны и тащили всю деревню в огонь. — Он обвёл взглядом людей. — Вспомните свои пустые рисовые кадки. Вспомните товар, который не можете продать.

Крики, глухие удары тупых орудий о плоть и предсмертные хрипы слились в одно. В холодном воздухе расползся густой запах крови.

Голос Сосукэ звучал сквозь хаос бойни пугающе чётко:

— Когда перебьют все мелкие караваны, они рано или поздно возьмутся за тех купцов, что ведут дела с нами.

— Человек, вкусивший дармовую добычу, уже не сможет повернуть назад.

— Это расплата за то, что они поддались на подстрекательство чужаков!

Последние слова старик будто выдавил сквозь зубы.

В лунном свете с крестьянских серпов и вил капала тёмно‑красная жидкость и глухо падала в землю: кап… кап…

Старик подошёл к «трупу» Шиньи и яростно ткнул его вилами несколько раз, после чего выпрямился и громко скомандовал:

— Собирайте вещи.

Он даже не взглянул на стоявшего рядом, белого как мел, Кисукэ.

Добра в лагере оказалось немного. Сосукэ выделил долю каждому, кто этой ночью поднял руку, а остальное сгреб в одну кучу.

— Вот это… и вот это тоже… — старик бесстрастным жестом указал на лежащие вповалку тела; его голос был пугающе ровен. — Возьмёшь и сдашь для отчёта, Кисукэ. Скажешь тем двоим шиноби: осталось только это. Остальное, похоже, бандиты давно промотали.

— Д‑да… да, — голос Кисукэ дрожал.

— На этом всё. Чтобы больше никто и словом об этом не обмолвился! — Взгляд Сосукэ, острый как нож, прошёлся по лицу каждого. — Разбойников вырезали шиноби Конохи. Так и говорите всем.

Он не отводил глаз, пока все до единого не кивнули, деревянно и натянуто, и лишь тогда отвёл взгляд.

Отряд из деревни Сиракава, неся жалкие крохи «трофеев», молча растворился в самой глубокой предрассветной тьме. В лагере остались только мёртвая тишина и въедливый запах крови.

Когда у края неба проступила серая полоска, одна из фигур в куче тел медленно села. Шинья похлопал по заляпанной кровью поле, посмотрел на чуть светлеющий восток, и на его губах заиграла насмешливая улыбка.

— Вообще‑то я хотел ещё немного их попридержать… — пробормотал он, и в голосе слышалась насмешка. — А теперь и правда проще.

Он огляделся. Его взгляд скользнул по трупам тех, кто ещё недавно беспрекословно слушался его, и улыбка стала шире:

— Теперь можно спокойно перебраться в Страну Чая и жить там тихо.

— Шиноби? — внезапно прозвучал холодный голос.

Шинья весь напрягся и резко вскинул голову.

На вершине покосившегося деревянного частокола бесшумно стоял юноша в тёмно‑зелёной экипировке. В предрассветной мгле протектор на лбу отражал холодный свет.

Он спрыгнул вниз, приземлившись так же легко и невесомо, как падающий лист.

Зрачки Шиньи сузились. Он мгновенно отступил на несколько шагов назад. Каждая мышца натянулась как струна; взгляд намертво приковался к символу Конохи на лбу противника.

— Горстка обычных людей умудрилась ускользнуть из Страны Рек в Страну Огня, а потом проскочить в Страну Дождя. Значит, и правда кто‑то их подталкивал, — голос Сюдзи был спокоен, но взгляд — словно тонкий щуп.

Кадык Шиньи дрогнул, перекатившись, но ответил он на удивление ровно:

— Шайка мелких грабителей — максимум задание ранга «С». Их тут и двадцати человек не наберётся. Страна Рек не заплатит за такое больше пятидесяти тысяч рё. — Его глаза безотрывно следили за руками Сюдзи, ожидая любого намёка на складывание печатей.

— Этих денег… — он сделал плавный вдох, незаметно выравнивая дыхание, — …не хватит, чтобы двое шиноби лезли на риск. Я лично ни во что не вмешивался. В розыскных листах Страны Рек моего имени нет. Напиши в отчёте всё как есть, отпусти меня — и миссия всё равно будет считаться выполненной. — Шинья слегка развёл руки, показывая, что пока не представляет угрозы. — К чему рисковать ради такой суммы? В стычках между шиноби слишком много переменных.

— Похоже, ты хорошо знаешь расценки, — пальцы Сюдзи легко легли на подсумок с инструментами у пояса. — Нарочно держал масштаб так, чтобы награда не дотянула до уровня, из‑за которого шиноби начнут резать друг друга?

Уголки губ Шиньи едва дрогнули:

— Трупов на земле тебе хватит, чтобы отчитаться.

— В теории — да, — кивнул Сюдзи. — Заказы от Страны Рек берет и Коноха, и Скрытый Песок, и Скрытый Дождь. Так точно подогнать сумму… Скрытый Песок? Или Скрытый Дождь?

— Дай‑ка угадаю, при такой осторожности ты…

Не успел он договорить, как один из «трупов» за спиной Сюдзи резко подскочил; щепа разлетелась в стороны, и под ней открылся холодный силуэт человекоподобной марионетки.

С резким, режущим слух щелчком суставов её рот распахнулся — и десятки сенбонов, отливающих тусклой синевой, хлынули вперёд!

Сюдзи среагировал мгновенно и развернулся навстречу атаке.

И в тот миг, когда его внимание на долю секунды переключилось на марионетку, руки Шиньи превратились в сплошное размытое пятно!

Широкие рукава вздулись, как раскрытый «капюшон» ядовитой змеи, — и в полумраке вырвалось больше сотни отравленных сенбонов.

Одновременно грудь Шиньи высоко вздулась; воздух вокруг словно в одно мгновение вытянуло.

— Стихия Ветра: Великий Прорыв! (яп. 風遁・大突破, Фуутон: Дайтоппа)

Ревущий поток воздуха вырвался из его рта, подхватив тучу ядовитых сенбонов.

Сила ветра придала метательному оружию пугающую скорость и пробивную мощь, превратив всё это в свистящую сеть смерти, накрывшую всю спину Сюдзи!

Пф‑пф‑пф‑пф!

Частые влажные звуки вонзающихся игл — словно дождь по банановым листьям.

Тело Сюдзи резко дёрнулось и затряслось. Глаза, щёки, шея, грудь, руки и ноги… в одно мгновение расцвели бесчисленными крохотными кровавыми «цветами».

Тёмно‑синий яд быстро расползся вокруг ран. Сюдзи пошатнулся, рухнул вперёд, как подкошенный, на холодную, вязкую землю и замер без движения.

Деревню Сиракава укутал тонкий предрассветный туман. Воздух был холодным и влажным; пахло мокрой землёй и травой, но сквозь всё это всё равно пробивался едва заметный привкус ржавчины.

Итачи стоял у входа в деревню и смотрел, как селяне с несколькими простыми узлами молча заходят внутрь.

На их лицах не было ни скорби — только тяжёлая усталость и оцепенение.

Сиракава Кисукэ шёл последним; шаги были нетвёрдыми, будто он мог упасть в любую секунду.

Появление Итачи будто бросило камень в стоячую воду: колонна остановилась, и все взгляды разом сошлись на его маленькой фигуре.

Сиракава Сосукэ раздвинул людей и вышел вперёд. Его лицо, иссечённое морщинами, напоминало высохшую кору, а взгляд был резким и холодным.

— Господин шиноби из Конохи, — хрипло произнёс старик. — Разбойники уже вычищены. Осталось немного, всё здесь. — Он указал на узлы. — Староста вам всё объяснит.

Взгляд Итачи скользнул по одежде и по орудиям в руках селян, испачканным тёмно‑красным.

Затем он вновь посмотрел на Сосукэ. В чёрных, как тёмный нефрит, глазах не дрогнуло ни волны, а голос ясно прорезал туман:

— Сюдзи‑сэмпай просил передать вам.

У входа повисла мёртвая тишина — будто даже дыхание стало тише.

— Первое: Коноха уже знает весь ход событий, произошедших прошлой ночью в лагере.

Эти слова ударили по толпе, как глыба льда. Несколько селян заметно пошатнулись.

Сиракава Кисукэ резко поднял голову, в глазах плеснулся ужас.

Лицо Сосукэ мгновенно потемнело, а на тыльной стороне руки, сжимающей посох, вздулись жилы.

Итачи без всякой интонации продолжил:

— Второе: для внешнего мира версия должна быть одна. Бандиты были выслежены и уничтожены шиноби Конохи — Сюдзи и мной, Учихой Итачи. Жители деревни Сиракава оказали необходимое содействие.

Он сделал паузу и посмотрел Сосукэ прямо в глаза:

— Третье: то, что вы самостоятельно «почистили» свои ряды, — дело вашей деревни. Коноха не будет это оценивать и не станет вмешиваться. При условии, что на этом всё закончится и больше не будет никаких последствий, которые затронут торговый путь или заказчика.

Сосукэ неотрывно смотрел на Итачи; грудь старика тяжело поднималась и опускалась. Лишь спустя паузу он выдавил, почти скрипя зубами, голосом, похожим на скрежет наждака:

— …Понял.

Итачи слегка кивнул, не говоря больше ни слова, развернулся и бесшумно растворился в редеющем тумане, быстро направляясь в сторону лагеря.

Селяне застыли на месте. Только когда он окончательно исчез из виду, поднялся приглушённый ропот и шёпот; страх и запоздалый ужас, словно холодные лозы, обвили сердца.

Сосукэ резко стукнул посохом о землю:

— Молчать! Делайте так, как сказал господин шиноби! Уберите всё подчистую — и разойдитесь по делам! А если кто‑нибудь посмеет обронить хоть полслова о том, что здесь сегодня было…

Его налитые кровью глаза обвели собравшихся. Угроза так и осталась недосказанной, но от повисшего в воздухе холода все замолкли.

Сиракава Кисукэ посмотрел на Сосукэ. Его губы беззвучно шевельнулись, но он так ничего и не сказал. Только сгорбленная спина, казалось, осела ещё ниже.