Обычному человеку — сила, умирающему — жизнь

Е Цзяо обернулась на голос и, взглянув на мужчину, позвала его согласно памяти этого тела:

— Второй брат.

Она лишь произнесла обращение. Маленький женьшень не знала Е-эр-лана лично и не умела вести пустые светские беседы, так что больше ей сказать было нечего.

Е-эр-лан, впрочем, не заметил этого. Он во все глаза смотрел на Е Цзяо, разглядывая её изысканные одежды, а затем перевел взгляд на повозку, стоявшую поодаль. От этого зрелища Е-эр-лан почувствовал себя крайне неловко. Особенно когда посмотрел на свою собственную одежду — привычную, старую и местами рваную. Мужчине становилось всё более неловко.

Он знал, что сегодня день возвращения Е Цзяо, но не ожидал, что семья Ци пришлет экипаж. Семья Е совершенно не подготовила праздничного стола для встречи.

В воцарившейся странной тишине Лю-момо сделала шаг вперед и встала рядом с Е Цзяо. Госпожа специально наставляла Лю-момо: она знала, что семья Е — люди ненадежные, а невестка кажется слишком мягкой и покладистой. Чтобы та не дала себя в обиду, она и велела Лю-момо присматривать за ней и защищать. Раз Ци Юнь привязался к жене, то и госпожа Лю стала ценить её больше.

Лю-момо сухо кашлянула и с суровым лицом произнесла:

— Наша молодая госпожа утомилась в пути, она и глотка воды еще не выпила.

Е Цзяо лишь хлопнула глазами. Разве они только что не ели лепешки с фасолью и не пили чай?

Лицо Е-эр-лана вспыхнуло. Он поспешно распахнул ворота и крикнул внутрь:

— Жена, Цзяо-нян вернулась! Выходи скорее!

— Вернулась и вернулась, чего шумишь… — Из дома вышла Е-эр-сао [1], на лице которой застыло привычное раздражение.

Но увидев представшую перед ней картину, Е-эр-сао внезапно замолкла. Её глаза забегали: сначала на повозку за воротами, потом на наряд Е Цзяо. На лице отразилось полное недоверие.

Е-эр-лану было не до неё, он поспешно пригласил Е Цзяо в дом. Проходя мимо Е-эр-сао, Е Цзяо вдруг вспомнила, как эта женщина хватала её за руки. Инстинктивно спрятав руки за спину, Е Цзяо молча обошла её стороной, из-за чего Сяо Су и Лю-момо бросили на Е-эр-сао недобрые взгляды.

Видя, что его жена застыла в оцепенении, Е-эр-лан прикрикнул:

— Иди приготовь чего-нибудь! В доме же остались яйца? Сделай яичный кустар [2], сходи купи вина, быстрее!

Но Е Цзяо, уже войдя в дом, возразила:

— Я не буду есть. Скоро уеду.

Она любила поесть, это правда, но даже для лакомств нужно выбирать время. Е Цзяо не могла спокойно оставить Ци Юня одного дома. Утром произошел приступ, и хотя она оставила свои волосы в его руках, это не гарантировало полной безопасности. Своего мужа нужно беречь самой. К тому же на улице было холодно, и Е Цзяо совсем не хотелось задерживаться в доме Е.

Лю-момо тут же подхватила, ловко сглаживая ситуацию:

— Наша молодая госпожа просто боится обременять родных. Какая добросердечная душа, истинное милосердие.

Е Цзяо: «А?..»

Супруги Е слушали это со сложными чувствами. Е-эр-лан неловко что-то буркнул и быстро вошел в комнату, желая поговорить с сестрой, а Е-эр-сао так и не пришла в себя.

Отдать Е Цзяо в семью Ци было её идеей, но Е-эр-сао вовсе не желала золовке хорошей жизни. Иначе она не стала бы выдавать её за Ци Юня, которого все называли «живым трупом». По расчетам Е-эр-сао, Ци Юнь не должен был протянуть и нескольких дней — семья Ци едва успела бы справить свадьбу, как пришлось бы играть похороны. Е Цзяо, как «невесте-исцелительнице», пришлось бы несладко, и её, скорее всего, выставили бы вон.

Е-эр-сао всё это время думала лишь о том, как бы поскорее избавиться от лишнего рта, а теперь Е Цзяо сияла богатством, и было ясно, что живется ей прекрасно.

...Кто бы мог подумать, что Е Цзяо ждет такая удача!

Сейчас между богатыми и бедными лежала пропасть. Видя, что Е Цзяо прочно закрепилась в семье Ци, Е-эр-сао не посмела вести себя заносчиво. Говоря прямо, обидеть Е Цзяо — значит обидеть семью Ци, и тогда всей семье Е жизни не будет. Е-эр-сао раз за разом повторяла себе: «Деньги получены, и ладно, мне нет дела до её жизни». Но на душе было горько — то ли от зависти, то ли от досады; эта горечь жгла ей грудь.

В доме же воцарилась слишком тяжелая тишина. Маленький женьшень не питала никаких чувств к Е-эр-лану. Всё, что он говорил, влетало ей в одно ухо и вылетало в другое. Е-эр-лан вскоре исчерпал темы для разговора. Он долго мучился, не зная, о чем еще спросить.

Наконец он выдавил:

— Сестренка, тебе хорошо живется?

Е Цзяо кивнула:

— Хорошо.

Когда есть еда и питье — это всегда хорошо. Е-эр-лан попытался выдавить улыбку:

— Хорошо — это ладно. Это ладно.

В этот момент в комнату вбежал ребенок лет шести. Увидев Е Цзяо, он сморщился и, выбежав за дверь, громко закричал:

— Мама, я хочу яичный кустар! Не давай его чужим!

Всем было ясно, кого он называет «чужим», но Е Цзяо никак не отреагировала. Этого ребенка звали Е Бао, он был единственным сыном Е-эр-лана и Е-эр-сао, избалованным и капризным. Е Цзяо даже не взглянула на него. Ей было лень копаться в памяти: семья Е относилась к прежней Е Цзяо плохо, и у маленького женьшеня не было привычки к мазохизму, чтобы раз за разом пересматривать эти сцены.

Слова Е Бао не коснулись её слуха. Все её мысли были заняты предстоящим визитом в аптекарский сад. Внешне она казалась спокойной, но на самом деле её дух уже витал далеко отсюда.

Зато Лю-момо грозно сверкнула глазами. Она была женщиной крупной, и когда хмурилась, выглядела весьма внушительно. Снаружи Е-эр-сао поспешно зажала Е Бао рот, а Е-эр-лан в растерянности не знал — то ли злиться на сына за дерзость, то ли извиняться перед сестрой. Ведь теперь Е Цзяо была не просто его младшей сестренкой, она стала частью семьи Ци, которую они не смели гневить.

Е Цзяо надоело сидеть. Ей и так не хотелось приходить, а теперь, видя, что делать здесь больше нечего, она сказала:

— Лю-момо, оставь подношения и пойдем. Я беспокоюсь о сянгуне.

Лю-момо тут же поставила на стол принесенную коробку. Коробка была небольшой, внутри лежали конфеты в форме цзунцзы [3], завернутые в ярко-красную бумагу. Обычно в таких случаях приносят кур или яйца, но семья Ци собрала для Е Цзяо конфеты — их легче нести, и выглядят они куда дороже.

Е-эр-лан всё пытался что-то сказать:

— Цзяо-нян, Бао-эр сказал это не со зла, ты не принимай близко к сердцу…

— Хорошо, я его прощаю, — легко обронила Е Цзяо, разом оборвав все его оправдания.

Ей действительно было всё равно. Она вообще не знала этих людей, а память подсказывала, что они даже бататом не давали прежней Е Цзяо наесться досыта. Маленькому духу женьшеня больше всего хотелось увидеть Ци Юня. Только её сянгун по-настоящему кормил её и даже не забывал давать лепешки с фасолью. В каком-то смысле Е Цзяо была очень неприхотливым маленьким оборотнем.

Е-эр-лану больше нечего было сказать. Он проводил их до ворот и молча смотрел, как Е Цзяо и её свита уезжают на повозке. С того момента как она вошла и до момента как ушла, не прошло даже времени на распитие чашки чая. Когда повозка скрылась из виду, Е-эр-лан закрыл ворота, отсекая досужие пересуды соседей.

Вернувшись в дом, он увидел, что Е Бао уже открыл коробку, разорвал красную бумагу и вовсю запихивал конфеты в рот.

— Мама, ты же говорила, что когда тётку продадут, она больше не вернется? — Е Бао не заметил вошедшего отца; его рот был набит сахаром, и он говорил невнятно.

Он никогда не боялся Е Цзяо. Когда она жила здесь, он постоянно отбирал у неё еду, а Е-эр-сао вечно ворчала за спиной золовки, так что ребенок просто повторял за взрослыми. Но времена изменились: теперь Е Цзяо прочно заняла место невестки в семье Ци, которую такие мелкие людишки не смели обижать. Подобные слова были под строжайшим запретом!

Е-эр-сао не успела зажать ему рот. Е-эр-лан, сверкая глазами, в два шага подлетел к сыну, схватил его за шиворот и прорычал:

— Кто тебе это сказал?!

Е Бао застыл от ужаса, а Е-эр-сао вздрогнула. На самом деле она не раз думала: «С такой внешностью лучше продать её в город какому-нибудь богатому купцу в наложницы, чем давать приданое и выдавать замуж». Такие вещи не говорят вслух, но в тайне Е-эр-сао не раз радовалась, что избавилась от лишнего рта, да еще и получила кучу серебра. Неужели Бао-эр подслушал её тайные разговоры?

Е Бао, сжимая в руке конфету, втянул шею:

— Я на улице слышал…

Не дав ему договорить, Е-эр-лан в гневе схватил метлу и замахнулся для удара. Е Бао зашелся в плаче, рука его дрогнула, обертка порвалась, и конфеты рассыпались по полу.

Е-эр-лан не чувствовал ни капли жалости. Он был родным братом Е Цзяо, и хотя не был таким способным, как их старший брат Е-да-лан, он видел, как росла сестренка. Он знал, что его жена властная, но у них был Е Бао, которого он обожал, и потому потакал супруге. Он знал, сколько обид терпела Е Цзяо, но каждый раз уговаривал её уступить. Со временем Е Цзяо перестала жаловаться, и Е-эр-лан сделал вид, что ничего не происходит. Люди часто так поступают — они мастера приукрашивать действительность ради собственного спокойствия.

Когда дело дошло до брака с Ци Юнем, Е-эр-лан убеждал себя, что отправляет сестру к счастью: семья Ци — богачи на всю округу, свадьба официальная, жизнь плохой не будет. Наряд Е Цзяо сегодня лишь укрепил его в мысли, что он поступил правильно. Но слова Е Бао сорвали эту маску. Они просто продали её. Как ни утешай себя, факт остается фактом.

Глаза Е-эр-лана покраснели от ярости, и этот вид напугал даже Е-эр-сао. Но её характер был упрямым и мелочным. Видя, что муж хочет ударить ребенка, она подбежала, прижала плачущего Е Бао к себе и заголосила:

— Хочешь его ударить — сначала убей меня! Это моё сокровище, свет моих очей, только попробуй его тронуть!

Е-эр-лан не в первый раз слышал это. Стоило ему попытаться наказать сына, как жена затыкала ему рот этими словами. Он был косноязычен и не мог выразить всё, что накипело. В итоге он лишь выдавил:

— Ребенок совсем от рук отбился. Если не наказать сейчас, вырастет кривым деревом. Старший брат всегда говорил, что мальчишек нельзя баловать, ты…

— Старший брат, старший брат! Только и знаешь своего брата! Да он нас давно бросил! — вопила Е-эр-сао, уводя Е Бао вглубь дома.

На душе у Е-эр-лана было тяжело. Вспомнив о старшем брате, о котором давно не было вестей, и о младшей сестре, с которой он почти порвал связь, он отбросил метлу и бессильно сел на стул, закрыв глаза. В ушах всё еще стоял крик Е Бао, от которого болела голова. Е-эр-сао тем временем тайком собирала с пола рассыпанные конфеты. Увидев, что муж не шевелится, она хмыкнула, подхватила сына и ушла в спальню.

***

Уехавшая Е Цзяо ничего не знала о семейной ссоре. Она сидела в повозке и смотрела в окно. Увидев вдали аптекарский сад семьи Ци, она хлопнула глазами и повернулась к Сяо Су:

— Я немного проголодалась.

Сяо Су тут же полезла в корзинку, но та была пуста — все лепешки с фасолью они съели еще по дороге сюда. Лю-момо отодвинула занавеску, увидела впереди усадьбу и с улыбкой предложила:

— До аптекарского сада недалеко, не желает ли молодая госпожа там передохнуть?

— Хорошо, — Е Цзяо только этого и ждала.

Когда они сошли с повозки, Лю-момо спросила:

— Что молодая госпожа желает съесть? Я распоряжусь приготовить.

Е Цзяо улыбнулась:

— Яичный кустар.

Это блюдо было простым. Лю-момо поспешила к задним постройкам усадьбы, где была небольшая кухня — приготовить яичный кустар можно было очень быстро.

Е Цзяо вместе с Сяо Су отправилась в главный зал. Сяо Су, будучи ребенком, шла вприпрыжку и во все глаза смотрела на госпожу:

— Молодая госпожа, дадите мне ложечку попробовать?

— Конечно, — Е Цзяо в это время внимательно разглядывала сушившиеся во дворе травы и кивнула не глядя. Она пришла сюда не за едой.

Сяо Су расплылась в улыбке, думая: «Второй молодой господин одним видом до смерти напугать может, зато госпожа — сама доброта. Наверное, они дополняют друг друга».

Е Цзяо недолго просидела в зале — она вышла во двор, а Сяо Су поспешила следом. Она пришла сюда, чтобы сравнить местные травы с теми, что знала раньше, и найти что-то полезное для Ци Юня. Во дворе стояло множество деревянных стеллажей с огромными бамбуковыми подносами, на которых сохли растения.

Осмотрев всё вокруг, Е Цзяо сделала выводы. Её радовало то, что многие знакомые ей травы были здесь, но беспокоило отсутствие тех, что были необходимы Ци Юню. Сейчас его организму нельзя было давать слишком сильные средства. Нужно было восстанавливать саму основу здоровья, при этом не переборщив с тонизированием — соблюсти этот баланс крайне сложно. Организм Ци Юня был истощен: слишком много лекарства — беда, слишком мало — тоже. Обойдя двор несколько раз, она так и не нашла идеального средства.

Когда на душе уже стало грустно, Е Цзяо внезапно почувствовала странный аромат. Он был тонким и изысканным, и в саду, пропитанном тяжелыми запахами трав, его невозможно было бы распознать, не принюхиваясь специально.

Глаза Е Цзяо вспыхнули. Осмотревшись, она наконец заметила у самого подножия стены хрупкий побег с маленькими красными цветками. Они покачивались на ветру, выглядя на редкость трогательно. Е Цзяо подошла, присела и принюхалась — запах был до боли знакомым. Но насколько она помнила, это растение не должно было расти в земле…

В этот момент сзади раздался голос:

— Молодая госпожа, обед готов.

Е Цзяо обернулась и увидела незнакомого мужчину средних лет. Поднявшись, она спросила:

— Вы кто?

— Я управляющий этого сада, зовите меня просто Дун Да, — мужчина приветливо поклонился. Он казался добродушным человеком.

Аптекарский сад и лавка были единым целым, и все отчеты направлялись Ци Юню. Раз пришла его жена в сопровождении Лю-момо, Дун Да понял, что госпожу в семье ценят, а потому не смел быть небрежным и вышел встречать её лично.

Е Цзяо улыбнулась в ответ, но не спешила возвращаться в зал. Она указала на красный цветок:

— Когда он здесь вырос?

Дун Да подошел ближе, присмотрелся и ответил:

— Похоже, это камнепочка. Встречается редко, но толку от неё мало. Наверное, кто-то из учеников нашел в горах и принес посадить здесь ради красоты.

— А правда ли, что она цветет даже в самые лютые морозы и растет в расщелинах камней? — поинтересовалась Е Цзяо.

Дун Да закивал:

— Всё верно говорите. Растет прямо в камне, оттого и прозвали камнепочкой. Молодая госпожа, вы на редкость осведомлены.

Е Цзяо никак не отреагировала на эту льстивую похвалу. Она лишь не отрываясь смотрела на Камнепочку. В прошлой жизни она видела это растение часто. Зимой, когда всё замирало под снегом, в глухих горах лишь эти маленькие красные цветы горели на белом фоне, словно искры огня. Но весной следующего года цветы увядали, и растение становилось похоже на обычный сорняк.

Однако если оно росло рядом с тысячелетним женьшенем и питалось его сущностью, то на вторую весну вместо увядания оно приносило плоды — прозрачные и белоснежные. Это было редчайшее лекарство. Обычному человеку оно дарило силу, умирающему — возвращало жизнь.

Маленькая Лисица называла их Плодами Белой Радуги. Именно с их помощью Лисица спасла своего возлюбленного-ученого.

Е Цзяо посмотрела на нежный цветок, и на её губах заиграла улыбка.

«Какое совпадение... разве я не тысячелетний женьшень?»

---

[1] Е-эр-сао (叶二嫂) — жена второго брата из семьи Е.

[2] Яичный кустар (蛋羹, dàngēng) — традиционное китайское блюдо из взбитых яиц, приготовленных на пару до состояния нежного пудинга.

[3] Конфеты цзунцзы (粽子糖, цзунцзытан) — традиционные китайские твердые сладости из сахара и кедровых орехов, имеющие треугольную форму, напоминающую праздничные рисовые мешочки цзунцзы.