Говорят, мой муж скоро умрёт
Е Цзяо разбудил треск петард. Она в замешательстве открыла глаза и увидела перед собой сплошную ярко-красную пелену. Инстинктивно она потянулась, чтобы коснуться лица, но рука замерла на полпути.
У неё... есть руки?
Это несказанно удивило Е Цзяо. Она еще не забыла, как совсем недавно сокрушалась о том, что никак не может принять человеческий облик — cама она была корнем женьшеня. Проведя в самосовершенствовании тысячу лет, она так и не могла обернуться человеком. На её глазах лисичка, тренировавшаяся вместе с ней, уже научилась обольщать мужчин; тигр-оборотень стал полновластным хозяином леса; даже самый глупый медвежонок — и тот сумел превратиться в человека. Одна она оставалась прежней.
Е Цзяо немало из-за этого печалилась, особенно когда лисица хвасталась перед ней, как процветает мир людей: там и еда вкусная, и напитки изысканные, и красавцы статные — жизнь слаще, чем у небожителей. Маленькому духу женьшеня не было дела до мужчин, она лишь хотела перестать сидеть зарытой в землю. Больше всего ей хотелось вволю наесться, напиться и сполна насладиться жизнью человека.
Но кто бы мог подумать, что, просто поспав и даже не пройдя через небесное испытание, она вдруг станет человеком? Е Цзяо ошеломленно уставилась на свои руки, вертя ими и так, и эдак. Чем больше она смотрела, тем краше они ей казались.
Поглядите на эти руки! Какая прелесть, какая красота — ничуть не хуже, чем у лисицы!
Однако не успела она вдоволь налюбоваться собой, как увидела, что чья-то рука потянулась к ней и крепко схватила её за запястье. Только сейчас Е Цзяо осознала, что сидит в паланкине. В этот момент занавеска на окне отодвинулась, и показалось незнакомое лицо.
Вторая невестка семьи Е, глядя на Е Цзяо, чье лицо скрывало красное свадебное покрывало, изображала на лице плач, но в душе её распускались цветы радости. Эта Е Цзяо была младшей дочерью в семье Е. Родители их давно умерли, но, к счастью, у неё оставалось двое старших братьев.
Старший брат, Да-лан [1], был человеком выдающимся, сведущим и в науках, и в ратном деле — во всей деревне нельзя было сыскать столь героической личности. Да вот беда: пять лет назад он ушел из дома и так и не вернулся. Первые два года он еще присылал деньги, но потом — ни медного гроша. А недавно пришла весть, что после вступления в армию Да-лан пал на поле боя, и даже костей его не нашли.
По сравнению с талантливым Да-ланом, второй брат, Эр-лан, был сущим ничтожеством. К земледелию не приспособлен, в торговле прогорел начисто. После ухода старшего брата Эр-лан принялся разбазаривать деньги направо и налево и в мгновение ока пустил по ветру и без того небогатое семейное достояние.
Денег в доме не осталось, а вторая невестка была не из тех, кто привык терпеть лишения, поэтому она положила глаз на Е Цзяо.
Та уродилась красавицей. Вторая невестка считала, что статью и лицом её золовка ничуть не уступает благородным барышням из города. Только вот Е Цзяо была пугливой и почти не выходила со двора. Да-лан тоже боялся, что её красота привлечет беду, поэтому велел ей сидеть дома и помогать по хозяйству, совершенно освободив от полевых работ. Хоть она и была крестьянской дочерью, Да-лан баловал её, словно нежную барышню.
Но в глазах второй невестки это был лишь лишний рот и обуза. Теперь, когда Да-лан не вернется, а на Эр-лана положиться нельзя, подвернулся случай: в соседней деревне у богача Ци при смерти лежал вечно болезненный сын — Ци Юнь. Семья Ци искала невесту для обряда чунси [3], чтобы разогнать болезнь свадебным весельем. Вторая невестка сладкими речами одурачила Эр-лана, обманула семью Ци, заявив, будто Е Цзяо согласна, и, прикарманив серебро, собралась сбыть с рук золовку-обузу.
Слезы на её лице предназначались для соседей. Но, чувствуя за пазухой тяжелые серебряные слитки, вторая невестка была вынуждена прикрывать рот рукой, чтобы скрыть расползающиеся в улыбке губы. Пусть говорят, что она продала золовку умирающему больному — ну и что? Наверняка в глубине души они сами лопаются от злости, что у них нет такой раскрасавицы-дочери, на которую позарились бы богачи Ци!
Она крепко сжала руку Е Цзяо и, заглядывая в паланкин, прошептала:
— Цзяо-нян [2], не вини брата и невестку. Семья Ци — люди зажиточные. Как прибудешь туда, просто будь послушной, не вздумай плакать и скандалить.
Скрытый смысл был ясен: жив будет Ци Юнь или нет, Е Цзяо больше не имеет отношения к семье Е. Даже если она в будущем останется вдовой, пусть и не мечтает вернуться и проедать их хлеб!
Е Цзяо не проронила ни слова, потому что, по правде, не поняла ни единой фразы из того, что наговорила вторая невестка...
Однако та приняла молчание за покорность. Она торжествовала про себя: «Ну и что, что вчера эта девчонка весь день проплакала в комнате и даже угрожала покончить с собой? Стоило сесть в паланкин — и смирилась как миленькая!» Посему она снова сжала руку Е Цзяо и добавила:
— Сегодня ты вошла в свадебный паланкин и теперь принадлежишь семье Ци. Впредь не возвращайся, поняла?
Е Цзяо по-прежнему безмолвствовала, лишь слегка приложила силу, собираясь высвободить руку. В этот момент рукав свадебного наряда соскользнул, обнажив предплечье. Вторая невестка была глазастой и тут же приметила золотой браслет на запястье. Она узнала это украшение — вещь покойной матери семейства Е. Все думали, что после смерти старой госпожи эта вещица ушла вместе с ней в могилу, а она, оказывается, была у Е Цзяо!
Вторая невестка, разумеется, не собиралась позволять Е Цзяо унести из дома ни единого медного гроша, тем более этот браслет выглядел довольно весомым. И как только девчонка умудрилась прятать его до сих пор! Видя, что паланкин вот-вот тронется, вторая невестка вцепилась в руку Е Цзяо, её голос стал резким:
— Цзяо-нян, это вещь из родительского дома, её нельзя уносить в чужую семью. Живо снимай!
Е Цзяо, в чьем теле уже сменилась душа, с некоторым отвращением посмотрела на эту женщину с желтушным лицом. Она хотела оттолкнуть её, но обнаружила, что хватка у той железная. Дернувшись, девушка не смогла освободиться.
Лицо Е Цзяо изменилось. Она не раз слышала от лисицы, что люди всегда враждебны к духам и оборотням, и если её раскроют, то, скорее всего, сожгут заживо. Бессвязного бормотания этой женщины она не понимала, но мощный инстинкт выживания заставил Е Цзяо бороться яростнее. Она даже с силой полоснула ногтями по руке второй невестки!
— А-а! — вскрикнула та и резко отпрянула на несколько шагов.
Прежние притворные стенания сменились настоящим воем, а слезы полились нескончаемым потоком. Только вот соседи решили, что вторая невестка снова ломает комедию. В конце концов, если женщина способна продать золовку ради чунси, на что еще она пойдет?
Вторая невестка задыхалась от злости, но паланкин уже подняли. Под грохот петард, бой барабанов и звуки гонгов процессия тронулась, оставив её позади — багровую от боли, баюкающую расцарапанную руку. Е Цзяо поначалу хотела выскочить и убежать сразу после того, как расправилась с обидчицей, но в тот миг, когда паланкин качнулся, в её голове внезапно всплыли обрывки чужой памяти.
Маленькому женьшеню потребовалось время, чтобы осознать: она не сменила облик, а вселилась в чужое тело... И теперь её, упакованную как товар, выдают замуж за покойника?
Будь на её месте кто другой, наверняка принялся бы оплакивать свою горькую участь. Но маленький дух женьшеня была несказанно рада. Она не очень понимала, что значит «выходить замуж», поэтому ей было всё равно, жив её названый муженек или нет. Она знала лишь одно: теперь у неё есть законное имя и место в мире. Она наконец-то стала человеком!
Впрочем, очень скоро Е Цзяо поняла, что быть человеком — задача не из легких. Почему её должны вносить в дом на спине? Зачем переступать через жаровню с огнем? И почему... она слышит крик петуха?
После всех церемоний Е Цзяо, наконец оказавшаяся посреди главного зала, в полном замешательстве уставилась на стоящего рядом огромного петуха. Посмотрела на красную ленту, повязанную на птице, потом на другой конец ленты в своей руке и внезапно подумала, что быть человеком ужасно трудно — слишком много всякой неразберихи. Зато петух выглядел весьма упитанным. Интересно, вкусный ли он? Маленький дух женьшеня, никогда не пробовавший мяса, вынуждена была признать: у неё потекли слюнки.
Между тем чета Ци, глядя на неподвижно застывшую Е Цзяо, была не в духе. Эта Е Цзяо была куплена ими у семьи Е не за красоту или стать, а лишь потому, что во всей деревне только они согласились отдать дочь в их дом. Их второму сыну, Ци Юню, и вправду оставалось недолго, и никто не хотел обрекать свою дочь на вдовство. Стоило найтись согласным на обряд чунси, как родители Ци, даже не взглянув на невесту, поспешили выбрать благоприятный день и сыграть свадьбу.
Раз уж это чунси, всё должно быть пышно и празднично. Хотя Ци не могли тягаться с богачами из города или уездного центра, в своей деревне они считались людьми состоятельными, поэтому закатили пир и пригласили множество гостей. И вот надо же: эта Е Цзяо стоит тут уже целую вечность и не шелохнется!
Улыбка на лице госпожи Лю едва держалась. Она понимала, что для молодой девушки идти замуж за живой труп — доля незавидная, и обида в сердце — дело естественное. Но если ты не согласна, надо было говорить раньше! А теперь, когда всё готово, перед кем сцену устраивает? Однако, когда взгляд госпожи Лю упал на петуха, гнев угас. О, её бедный Юнь-эр, за что же ему такая короткая жизнь... Госпожа Лю прикрыла рот, боясь разрыдаться и испортить счастливый час, и лишь сдерживалась, отчего лицо её стало пунцовым.
Тут к Е Цзяо подошла старуха, часто заправлявшая свадьбами в деревне. Она схватила её за руку и прошептала:
— Невеста, на колени. Пора совершать обряд поклонения.
Е Цзяо всё еще не сводила глаз с петуха и не успела среагировать. В этот момент в толпе внезапно послышался шум. Госпожа Лю, увидев вошедшего, резко вскочила, её глаза округлились. Е Цзяо почувствовала, как её другую руку кто-то сжал. Рука этого человека была холодной, ледяной, отчего Е Цзяо невольно сжала пальцы в ответ. И тут над самым её ухом раздался низкий голос:
— Унесите петуха. Я еще не умер.
[1] Да-лан, Эр-лан (郎, láng) — традиционное обращение к сыновьям по порядку рождения: Первый (Старший) и Второй сын.
[2] Цзяо-нян (娘, niáng) — ласковое обращение к девушке, где суффикс -нян подчеркивает её молодость.
[3] Чунси (冲喜, chōng xǐ) — свадебный обряд, совершаемый для исцеления больного («изгнания болезни радостью»). Если больной не мог встать, вместо него в поклонах участвовал петух.