Глава 40
Победа не принесла облегчения. Она была холодной, как надгробие, и тяжёлой, как свинец на груди. Леди Баг стояла посреди площади, где мир замер между памятью и забвением, и не чувствовала ничего, кроме пустоты.
Через «ЛедиБлог» Али Париж узнал правду. Или, по крайней мере, ту её часть, что можно было вынести вслух. Она сказала коротко, без пафоса:
«Угроза Бражника устранена. Париж в безопасности…. Но цена… была слишком высока.
Герой… Величайший герой нашего города, Кот-Нуар, пал в бою.»
Эти слова были как нож.
Каждое из них отрезало от неё кусочек — памяти, веры, сердца.
Город замер.
А потом — словно по негласному согласию — начал оплакивать.
На фасадах домов появились его изображения — грубые, нарисованные вручную, неумелые, но живые. Кто-то оставлял свечи у подножий стен. Кто-то клал маленькие игрушечные мыши.
Смешно. Трогательно. По-настоящему человечески.
Париж впервые за долгое время плакал не от страха, а от утраты.
Церемонию устроили через два дня.
Официальную, с речами, чёрными лентами и цветами, но без гроба — ведь его не было.
Люди пришли тысячами. Толпа заполнила площадь, где когда-то он стоял, ухмыляясь и бросая свои безумные реплики на ветер.
Леди Баг наблюдала издалека, с верхнего карниза. Её фигура — красное пятно на фоне серого неба. Она не могла стоять среди них. Не могла слушать их слова благодарности.
Снизу слышались голоса.
Аля — с микрофоном, глаза красные, но голос держится:
— Он был не просто героем. Он был нашим другом. Он смеялся, когда все плакали. И шутил, когда было страшно и, если бы он был здесь, он сказал бы: “Эй, не ревите. Я просто взял выходной”.
Толпа улыбнулась сквозь слёзы. Аля закрыла глаза, пытаясь не сорваться. Рядом стоял Нино.
Он держал в руках свой старый медиаплеер, но музыка не играла. Он просто сжимал его, как талисман. По площади не раздавались громкие овации. Только тихие всхлипы и плачи.
Когда церемония закончилась, она не спустилась сразу. Дождалась, пока площадь опустеет, пока последний журналист свернёт аппаратуру, пока ветер унесёт последние слова благодарности.
Только тогда она подошла. Перед ней — море цветов, свечей, игрушек. Всё то, что люди оставили. Она медленно опустилась на колени.
Достала один единственный алый тюльпан. Простой. Без ленты. Без записки. Положила поверх. И тихо, почти беззвучно, заговорила.
— Я сделала всё, как ты хотел… — её голос дрожал. — Бражника больше нет.
Она замолчала. Комок в горле не дал договорить.
— Но... это ничего не значит. — Она опустила голову. — Победа без тебя — это не победа.
Слёзы капали на лепестки.
Она пыталась их сдержать, но тщетно.
— Ты всегда говорил, что я слишком серьёзная... — она усмехнулась сквозь плач. — А я злилась. Но теперь... я понимаю. Ты просто не хотел, чтобы я сломалась.
Она говорила всё — не выбирая слов, не думая, кто услышит. Она рассказывала о своих ошибках. О том, как не поняла его, когда он нуждался. О том, как прогнала его, считая, что делает правильно. О том, что боялась — не врагов, а близости.
— Я думала, что защищаю команду. А защищала себя. От чувств. От страха. От того, что, если я позволю себе быть с кем-то... всё рухнет.
Она стиснула кулаки. — И оно рухнуло. Только без тебя.
Ветер дул с Сены, холодный и влажный. Он колыхал цветы, будто кто-то тихо касался их.
На миг ей показалось, что это он. Его прикосновение.
Она посмотрела в небо. Ни одной звезды. Только свинцовые облака.
— Я так и не узнала, кто ты, — прошептала она. — И теперь понимаю, что это не важно.
Я любила тебя там, на крышах. В каждом прыжке, в каждом твоём «Миледи». Любила твои дурацкие шутки. Твою упрямую веру, когда я сомневалась. Ты был светом в моей тьме.
Она замолчала.
— Я люблю тебя, Кот. Просто тебя. Эти слова растворились в воздухе, как пар. Без эха. Без ответа.
Но впервые за все эти дни она позволила себе их произнести. И внутри что-то дрогнуло.
Не облегчение — нет. Просто движение. Маленькое, едва заметное. Как первый вдох после долгого молчания.
Домой она возвращалась уже ночью. Ни сил, ни мыслей. Только усталость. В своей комнате Маринетт зажгла ночник. Мягкий свет окрасил стены тёплым янтарём. На полке у окна стоял маленький портрет — нарисованный ею самой. Кот-Нуар, в привычной позе, с ухмылкой и прищуром. Рядом — кулон в форме кошачьей лапы, маленький кусочек чёрной ткани, который остался после одного из их боёв. И в центре — телефон. Тот, что он дал ей в ту ночь на крыше. Телефон, который должен был соединить их.
Она включила его.
Экран зажёгся, но спросил пароль. Сегодня впервые провела пальцем по экрану. Вбила то, что пришло на ум.
1234.
«Неверный пароль.»
Она улыбнулась.
— Конечно...
Она положила телефон обратно на полку. Теперь это был не инструмент. Это был символ.
Связи, которая никогда не оборвётся. Она села на кровать, обняла колени. Никаких слёз.
Только тишина.
Её победа чувствовалась как поражение. Но где-то глубоко, под слоем боли, теплилась мысль: он не хотел бы, чтобы она жила этим горем.
Она посмотрела на город за окном. Париж спал. А на небе, пробившись сквозь тучи, горела одна звезда. Не ярче других, но особенная.
Она не знала, почему сердце дрогнуло. Просто прошептала:
— Спи спокойно, котёнок.
Ветер шевельнул занавеску.
И в этом лёгком движении, в этой почти незаметной вибрации воздуха, ей показалось — он где-то рядом. Наблюдает. Улыбается. Как всегда.