Глава 26

Последующие дни для Маринетт превратились в тягучее, безразличное ничто. Она отключила телефон, зарывшись в одеяло с головой, и лежала, уставившись в трещину на потолке своей комнаты. Мир за окном казался чужим и размытым, будто кто-то опустил над Парижем грязное стекло. Звонок будильника, голоса родителей, гул машин — всё это доносилось до неё как из-под толщи воды, не имея ни смысла, ни значения.

Слёзы уже высохли, оставив после себя пустоту, настолько гнетущую, что даже встать с кровати было подвигом. Тело было тяжёлым, как будто налито свинцом. Она услышала, как Том осторожно стучит в дверь.
— Маринетт? Крошка? Ты не выходила на завтрак... Я принёс тебе круассан. Твой любимый, с шоколадом.
Молчание. Потом — тихий скрежет тарелки о пол.
— Мари... Детка, поговори с нами. Что случилось? — это был голос Сабрины, полный неподдельной тревоги.
Но Маринетт не могла ответить. Она лишь глубже закуталась в одеяло, превращаясь в неподвижный комок горя и стыда. Её мир сжался до размеров этой комнаты, до трещины на потолке, до воспоминания о его вежливой, пустой улыбке. «Подруга». Всего лишь подруга.

Тикки сидела на подушке, её маленькая голова была бессильно опущена.
— Маринетт... нужно поесть. Хотя бы немного. Ты слабеешь.
— Потом, — глухо, в подушку, отвечала Маринетт. — Всё потом.

В эти дни Париж был подозрительно спокоен. Бражник, казалось, выдохся после провала «Купидона». Кот Нуар, совершая вечерние обходы, сначала лишь с лёгким удивлением отмечал отсутствие напарницы. «Наверное, дела. Семья», — логично предположил он, не испытывая ни обиды, ни беспокойства. Её жизнь была хрупким стеклянным шаром, полным связей и обязательств, и он понимал, что иногда ей нужно было прятаться, чтобы его не разбить.

Спустя неделю Леди Баг всё же появилась на крыше. Но это была не та энергичная героиня, которую он знал. Её плечи были напряжены, словно невидимый груз давил на них с удвоенной силой. Взгляд, скользящий по городу, был остекленевшим, лишённым привычного огонька. Когда он приземлился рядом с привычной шуткой, она вздрогнула, как от выстрела, и резко обернулась, её пальцы судорожно сжали трос йо-йо.
— Всё в порядке, — буркнула она, прежде чем он успел что-то сказать. Её голос был плоским, безжизненным. — Просто... много дел. Устала.
Кот Нуар смотрел на неё, и всё встало на свои места. Слишком резкая реакция. Слишком натянутая маска «нормальности». Он всё понял. Ей отказали. И теперь она пыталась затолкать эту боль так глубоко, что та начинала отравлять её изнутри. Холодная волна прошла по его спине. Это была не просто догадка — это была уверенность. И за ней пришла острая, едкая смесь чувств. Глупая, иррациональная ревность к некому призрачному сопернику. Горечь от того, что её сердце, которое он так яростно защищал, было разбито кем-то другим. И всёпоглощающая жалость. Он знал, каково это — быть брошенным, ненужным. Он знал эту боль.
— Ясно, — просто сказал он, отступая на шаг, давая ей пространство. — Если что, я рядом.

Он стал её тихим щитом. На следующий патруль он был немного сдержаннее, его шутки — менее навязчивыми. Он давал ей лидировать в редких, незначительных стычках с мелкими акумами, зная, что ей нужно чувствовать контроль. И он видел, как она сражается. Не с врагом, а с собой. Её движения были резче, чем обычно, удары йо-йо — сокрушительными, наполненными несвойственной ей слепой агрессией. Она не просто обезвреживала акум — она их уничтожала.

Во время одной из таких битв с акумой, создававшей призрачных двойников, она так яростно набросилась на одного из них, что её йо-йо с грохотом врезалось в стену, оставляя глубокую трещину.
— Успокойся, Миледи! — крикнул Кот, уворачиваясь от другого двойника. — Он же не настоящий!
— Я знаю! — рявкнула она в ответ, и в её голосе впервые прозвучала не маска, а настоящая, кипящая ярость. — Просто... заткнись и дерись!

Он не стал ничего говорить. Он просто принял её гнев. Как стена, о которую можно биться, не боясь причинить ей боль. Он видел, как её руки дрожали, как слёзы злости и отчаяния выступили у неё на глазах, прежде чем она снова набросилась на призрака. Он знал, что буря внутри неё должна утихнуть сама. А его задача — просто не дать ей разбиться о камни одиночества, пока она через это проходит. Он был её щитом. И он был готов держать удар столько, сколько потребуется.

Вернувшись домой после битвы, он с тяжёлым вздохом опустился на стул. Плагг, почуяв настроение, выплыл из кольца.
— С ней что-то случилось, — констатировал Лео, глядя в пустоту. — Та самая проблема... та, о которой она спрашивала. Кажется, всё прошло не просто «не очень», а катастрофически.
Плагг, кружа над столом в поисках еды, фыркнул:
— Пф-ф! Любовь, говоришь? Однажды мой носитель ради неё гору свернул, а она ему — «Ты мне как брат». С тех пор я понял: нет ничего крепче и вернее, чем любовь к выдержанному камамберу. Он никогда не скажет тебе, что ты ему «нравишься как друг».
Лео слабо улыбнулся, оценив чёрный юмор квами, но грусть не ушла.
— Она пытается всё подавить в себе. Замкнулась. Ей нужно выпустить пар, а не закупоривать это внутри. Иначе... иначе это её сломает.
— И что ты предлагаешь? — поинтересовался Плагг, заглатывая кусок сыра. — Раскрыться, устроить сцену и признаться в вечной любви? Думаю, сейчас не лучшее время.
— Нет, — твёрдо сказал Лео. — Сейчас ей нужен не романтик. Сейчас ей нужен... щит. Она не может сорваться на семью или друзей. Её инстинкты будут искать того, на ком можно сорвать зло, не боясь причинить настоящую боль. И скорее всего это буду я.
— А, — Плагг кивнул, начиная понимать. — Ты хочешь быть её грушей для битья. Благородно. И глупо.
— Я не собираюсь быть ничьей грушей, однако мне просто нужно особо не реагировать на ее злость, а она в скором времени успокоится, — возразил Лео. — Это тактика.

На этом их небольшой спор был окончен, Плагг с недоверием фыркнул и продолжил есть свой сыр.