Глава 24

Утро в лицее Франсуа Дюпона было пронизано особым, электрическим напряжением. Воздух гудел не только от привычного шума голосов и хлопанья шкафчиков, но и от тысяч невысказанных признаний, затаённых надежд и страхов. 14 февраля оставило после себя радужный серпантин и конфетти, но главная битва только предстояла.

Маринетт стояла перед своим шкафчиком, но не видела его. Её пальцы сжимали сложенную вчетверо записку — не просто клочок бумаги, а тщательно выверенный, выстраданный манифест её чувств.

— Ты выглядишь так, будто готовишься штурмовать Бастилию, — заметила Аля, подходя к ней. Её голос был бодрым, но в глазах читалась тревога.

— Хуже, — прошептала Маринетт, не в силах оторвать взгляд от противоположного конца коридора, где Адриан, как обычно, слушал что-то в наушниках, просматривая конспект. — Бастилию штурмовали толпой. А я... я иду одна.

— Эй, — Аля положила ей руку на плечо. — Ты не одна. Я с тобой. И ты была великолепна на репетициях. Помни три правила: зрительный контакт, искренность и... не падать. Ни при каких обстоятельствах.

Маринетт кивнула, сглотнув комок в горле. Её руки дрожали. Она видела, как Адриан улыбнулся чьей-то шутке, и её сердце совершило сальто. Он был таким... недосягаемым. Таким идеальным. И таким бесконечно далёким.

Она решила действовать на перемене. Подходящий момент. Он стоял один у окна в пустом классе, до которого не доносился шум коридора. Солнечный луч падал на его золотистые волосы, и он казался существом из другого мира.

Её ноги были ватными. Каждый шаг отдавался в висках гулким эхом. «Просто дыши, — твердила она себе. — Скажи ему. Просто скажи».

— А-Адриан! — её голос прозвучал хрипло и громко, заставляя его обернуться.

— Да, Маринетт? — его взгляд был спокоен, немного вопрошающ. — Всё в порядке?

И тут её разум отключился. Весь тщательно построенный замок из слов рухнул, рассыпавшись в прах. Язык стал ватным и непослушным. Паника, холодная и липкая, сжала её горло. Она видела его глаза, такие ясные и такие абсолютно не понимающие, что происходит, и из её рта, помимо воли, вырвалось не заученное признание, а первая пришедшая в голову нелепость:

— Ты... ты не хочешь стать вегетарианцем? У моего папы новые овощные пироги! Они очень... питательные!

Она произнесла это с таким смертельно серьёзным, почти трагическим выражением лица, что Адриан на секунду замер, его мозг обрабатывая этот неожиданный поворот. Затем его губы тронула мягкая, вежливая улыбка.

— Спасибо, Маринетт, это очень мило с твоей стороны, что ты думаешь о моём рационе, — сказал он искренне. — Но я пока не планирую становиться вегетарианцем. Моя диета и так достаточно сбалансирована. Увидимся на завтрашней лекции?

Он улыбнулся, повернулся и пошёл прочь, оставив её стоять с открытым ртом и горящими от стыда щеками. Мир вокруг зазвенел и поплыл. Он не просто не понял. Он даже не увидел в её словах намёка. Для него это была просто странная, милая болтовня одноклассницы.

Она не помнила, как дошла до женского туалета. Она влетела в кабинку, захлопнула засов и, прижавшись лбом к прохладной двери, разрешила себе тихие, надрывные рыдания. Это было не просто поражение. Это было полное уничтожение. Она потратила недели на подготовку, собрала всю свою храбрость... и предложила ему овощные пироги.

Через несколько минут её нашла Аля.
— Маринетт? Ты там? — её голос прозвучал тревожно. — Я всё видела. Выходи.

— Никогда, — простонала Маринетт, вытирая слёзы рукавом. — Я теперь буду жить здесь. Среди унитазов. Это моя судьба.

— Эй, — Аля просунула под дверью пачку салфеток. — Ничего страшного. Он же не засмеялся. Он просто... не понял.

— В этом-то и весь ужас! — выдохнула Маринетт, выходя наружу. Её лицо было распухшим и красным. — Он даже не догадался! Для него я просто... чудаковатая Маринетт, которая беспокоится о его питании!

Аля обняла её.
— Может, оно и к лучшему? Теперь ты можешь двигаться дальше. Сосредоточиться на чём-то другом.

Но Маринетт не могла объяснить, что «двигаться дальше» было всё равно что попытаться вырвать собственное сердце. Оно продолжало биться, и каждое биение было напоминанием о провале.

Вечером, на патруле, Леди Баг была необычно молчалива. Она и Кот Нуар сидели на своём привычном карнизе, но сегодня тишина между ними была тягучей и неловкой. Она не могла выбросить из головы утренний провал. Его образ — вежливый, красивый и абсолютно слепой — преследовал её.

— Кот, — наконец начала она, глядя куда-то в сторону огней Монмартра. — У меня есть подруга. Она хочет признаться одному мальчику в чувствах, но у неё ничего не получается, всё время выходит глупость, а он считает ее хорошей подругой. Что бы ты ей посоветовал?

Кот Нуар смотрел на неё, и в его зелёных глазах мелькнуло мгновенное понимание, а затем — быстрая, как вспышка, тень ревности, которую он тут же попытался скрыть за привычной маской. Он вздохнул.
— Если без шуток. — Он повернулся к ней, его взгляд был прямым и пронзительным. — Если этот парень... немного неповоротлив в таких вещах, — он говорил намеренно обобщённо, но они оба понимали, о ком речь, — то ей нужно говорить прямо. Без намёков. Просто сказать: «Ты мне нравишься или Я тебя люблю». Прямо в лоб. Чётко и ясно. Иначе... — он сделал паузу, и в его глазах на мгновение мелькнула собственная, давнишняя боль, — иначе он может никогда не догадаться. Некоторые из нас... слишком заняты собственными проблемами, чтобы видеть то, что происходит прямо перед носом.

Леди Баг смотрела на него, и в её глазах читалась надежда, смешанная со страхом.
— Прямо в лоб? — переспросила она, как бы проверяя саму себя.

— Прямо в лоб, — твёрдо подтвердил он. — Рискованно. Больно, если получишь отказ. Но честно. И это единственный способ быть услышанной теми, кто ходит, смотря только на свои проблемы.

— Спасибо, — прошептала она. Ей хотелось сказать ему больше. Объяснить, почему этот совет так важен. Но слова застряли в горле. — Я... я ей передам.

Она развернулась и, метнув йо-йо, скрылась в ночи, оставив его на крыше одного.

Кот Нуар смотрел ей вслед, и его улыбка медленно угасла, сменившись выражением тихой, щемящей грусти. Лёгкая, едкая ревность сковала сердце, но сильнее её было желание, чтобы она была счастлива. Даже если не с ним. Он оттолкнулся от карниза и прыгнул в противоположном направлении, стараясь заглушить непривычное, болезненное чувство мыслями о простых и понятных вещах — о следующей битве, о поисках Бражника. О чём угодно, только не о том, что его напарница, возможно, влюблена в кого-то другого, и что её боль от этого стала вдруг его собственной болью.