Глава 25

Воздух в лицее на следующее утро был густым от запаха тревоги и шоколада, принесённого кем-то из учеников. Маринетт, перебирая в рюкзаке упаковку собственноручно сделанных трюфелей, сжимала в другой, влажной от пота ладони, записку. Не поэма, не длинное письмо — всего три слова, выведенные каллиграфическим почерком после трёх часов ночи. Три слова, которые должны были перевернуть её мир.

— Всё пропало, Аля, — прошептала она, вжимаясь в стену у шкафчиков, словно пыталась в ней раствориться. — Я снова всё провалю. Посмотрю на него, и язык прилипнет к гортани. Я лучше просто оставлю записку в его шкафчике и умру.

— Никаких записок! — отрезала Аля, хватая подругу за плечи. — Ты же сама сказала — прямота. Мы всё продумали. Весь план «Валентин». Он сработает. Ты была непреклонна на репетициях!

— Репетиции — это не он! — Маринетт безнадёжно махнула рукой. — На нём нет этого... этого запаха дорогого одеколона и грусти. Он не смотрит на меня своими изумрудными глазами, в которых я тону!

План «Валентин» был приведён в действие с военной точностью. Аля организовала «случайную» встречу всей компании на живописном мосту Александра III. Золотые статуи и фонари отражались в тёмной воде Сены, создавая неестественно-идиллическую картину. Маринетт, сжимая в кармане пальто смятый листок, чувствовала, как её сердце колотится где-то в горле.

Адриан пришёл последним. Он выпросил у отца эти два часа ценой обещания провести всё воскресенье на дополнительных съёмках. Он был здесь физически, но его мысли были где-то далеко. Его улыбка была правильной, но пустой, как выцветшая фотография. Шутки Нино и болтовня Али разбивались о его молчаливое, вежливое присутствие.

Маринетт, окрылённая своей новой решимостью и неспособная прочитать его состояние, увидела в этом лишь знак. Он задумчив. Это идеальный момент для задушевного разговора.

По сигналу Али компания «случайно» ускорила шаг, обсуждая якобы увиденного вдали суперзлодея, оставив их вдвоём у резных перил. Сердце Маринетт колотилось так громко, что, казалось, эхо разносилось по всему мосту. Она повернулась к нему, глядя прямо в его усталые, изумрудные глаза, в которых сегодня не было ничего, кроме утомления.

— Адриан, — начала она, и голос её, к её ужасу, прозвучал тонко и пискляво. Она сглотнула, заставила себя выдохнуть. — Мне нужно тебе кое-что сказать.

Он обернулся к ней, его взгляд был вопрошающим, но отсутствующим.

— Я... — её разум, отточивший речь до идеала, внезапно отключился. Язык стал ватным и непослушным. Ты мне нравишься… выдавила она из себя.

Она произнесла это с таким смертельно серьёзным выражением лица, что Адриан на секунду опешил. Затем его губы дрогнули, и он мягко улыбнулся. Это была не та улыбка, которую она хотела увидеть. Это была улыбка благодарности. Улыбка уставшего человека, которому протянули кружку тёплого чая в холодный вечер.

— Спасибо, Маринетт, это очень мило с твоей стороны, — сказал он тихо. — Ты мне тоже нравишься, у меня никогда в жизни не было такой подруги, как ты.

Сказал он и медленно пошёл дальше, догоняя остальных, а Маринетт застыла на месте, словно её втоптали в каменные плиты моста. Её лицо пылало огнём стыда.

Улыбка на её лице замёрзла, превратившись в жалкую, неестественную гримасу. Мир вокруг зазвенел и поплыл. Она видела, как Аля оглянулась на неё с вопросительным взглядом, и в её глазах читалось: «Ну? И как?»

— Мне... мне срочно нужно бежать! — выдохнула Маринетт, голос сорвался на высокой ноте. — Папа... в пекарне... помощь нужна! Пожар!

Она не помнила, как попрощалась. Она просто развернулась и побежала. Сначала медленно, потом всё быстрее, пока не перешла на безумный спринт. Париж мелькал вокруг размытым пятном. Огни фонарей растягивались в длинные жёлтые полосы, звуки города сливались в оглушительный гул. Улицы, люди, витрины — всё смешалось в кашу. А в ушах гудело, словно набат: «Подруга... всего лишь подруга...»

Она свернула в безлюдный, тускло освещённый переулок, прислонилась к холодной, шершавой кирпичной стене и, наконец, позволила себе всё. Глухие, надрывные рыдания вырывались из её горла, сдавленные ладонью. Слёзы текли ручьями, смывая всю её наивную надежду, всю храбрость, собранную по крупицам. Она потратила недели на тренировки, собрала всю свою волю, произнесла те самые главные слова в её жизни... и получила в ответ вежливую, дружескую благодарность. Это было больнее, чем падение с крыши. Это было полное, безоговорочное уничтожение.

Она стояла там, в грязном переулке, маленькая и разбитая, а её трёхсловное признание, такое отточенное и идеальное, так и осталось невысказанным, сгорая в огне стыда и отчаяния где-то глубоко внутри. Её первая любовь закончилась, не успев начаться.