глава 23

Воздух в Париже 14 февраля был густым, как сироп, и сладким от запаха шоколада, дорогих духов и всеобщей, нервной надежды. Город оделся в алые и розовые тона; витрины магазинов утопали в сердцах и кружевах, уличные музыканты специализировались на сентиментальных балладах, а в кафе не было ни одного свободного места. Всеобщее помешательство на любви витало в воздухе, давящее и неумолимое.

Для Маринетт это давление ощущалось как физический груз. Она стояла перед зеркалом в своей комнате, в сотый раз поправляя челку и проверяя, не размазалась ли помада. В руке она сжимала не просто записку для Адриана, а тщательно выверенный, выстраданный текст, который она репетировала перед Алей три вечера подряд. Это был не просто порыв — это был стратегический план, последняя попытка прорваться через стену его вежливой отстранённости.

— Всё пропало, Аля, — прошептала она, прячась с подругой за углом в коридоре школы, в двух шагах от того места, где Адриан обычно ставил свой рюкзак перед уроками. Её пальцы леденели, а сердце колотилось где-то в горле. — Я снова всё провалю. Посмотрю на него, и слова застревают в горле. Он такой... далёкий. Как будто смотрит на меня сквозь толстое стекло.

— Всё будет хорошо! — пыталась обнадёжить её Аля, но и сама выглядела напряжённой. — Просто дыши. Помни три ключевых пункта: искренность, зрительный контакт и... не падать. – утешительно сказала Аля подруге. Тут её взгляд скользнул в окно, и там она увидела Кима, который с огромным, нелепым букетом и решительным, но бледным лицом направлялся к Хлое. Исход был предсказуемым и жестоким. Хлоя, брезгливо скривившись, оттолкнула цветы, будто это была охапка бурьяна.

— Я не собираюсь пачкать свои перчатки этим... сором. И встречаться с недотепой из дешёвого квартала? Увольте. - звонко и насмешливо сказала Хлоя.

Она фыркнула и отвернулась, оставив Кима стоять с протянутым букетом. Его лицо побелело, а затем побагровело от унижения. Он не просто получил отказ — его чувства, его попытку быть искренним, растоптали и выставили на всеобщее обозрение. Он с силой швырнул цветы на землю, растоптал их ного и, не говоря ни слова, выбежал из школы. Идеальная, горючая смесь обиды, ярости и стыда.

В это же время Лео, сидя в своей квартире, смотрел в окно на парочки, гуляющие внизу. Весь этот ажиотаж вызывал в нём странную, тягучую горечь. Плагг, доедая кусок сыра с плесенью, смотрел на него с прищуром.

— Любовь... — с лёгкой горечью произнёс Лео, отворачиваясь от окна. — Сплошные неприятности. Помню, я в седьмом классе попытался подарить валентинку. Всё закончилось тем, что надо мной смеялась вся параллель, а записку приклеили к доске объявлений.

— Фу, сентиментальность, — фыркнул Плагг, закутываясь в свой маленький чёрный хвост. — Единственная настоящая любовь — это любовь к выдержанному сыру. Он никогда не предаст и всегда пахнет... выразительно. В отличие от этих мимолётных человеческих чувств.

Лео усмехнулся, но грусть в глазах не исчезла. Внезапно по городу прокатилась знакомая волна энергии, и в небе появилась радужная, сладковато-приторная дымка. Злодей.

На месте событий Кот Нуар появился мгновенно. Его улыбка была на месте, но в глазах читалась усталость от всей этой праздничной мишуры. Акума, порождение боли Кима, парила в воздухе, стреляя из лука стрелами двух типов: розовыми, вызывающими мгновенную, навязчивую влюблённость, и чёрными, с шипами «анти-любви».

— Ну что, стреляем друг в друга? — крикнул он Купидону, уворачиваясь от розового снаряда, который заставил двух ссорившихся таксистов броситься в объятия друг другу. — В моём случае это будет стрельба по уже мёртвой мишени!

Леди Баг присоединилась к нему, и битва началась. Они работали слаженно, но напряжение от праздника и личных переживаний висело в воздухе. И вот, Купидон, видя их синхронность, выпустил чёрную, шипящую стрелу прямо в Леди Баг.

Она не успела увернуться. Стрела впилась в её плечо, и волна тёмной энергии пронзила её. Это было не просто раздражение. Это был выплеск всего, что она так тщательно подавляла неделями.

— И почему ты всегда такой несерьёзный? — её голос прозвучал резко и громко, заставляя Кота Нуара замереть на месте. Она размахивала йо-йо с преувеличенной, почти карикатурной суровостью. — Вечно эти дурацкие шутки! И эта вечная ухмылка! Как будто тебе всё равно! И... и... как можно быть таким надоедливым и таким... таким... — она запнулась, не в силах подобрать слово, и её щёки под маской залились румянцем. Она хотела сказать «невыносимым», но что-то внутри сопротивлялось.

Кот Нуар смотрел на неё, широко раскрыв глаза. Стрела не вызвала ненависти. Она высвободила скрытое раздражение, которое часто маскирует что-то более нежное и пугающее. Он видел не злость, а отчаянную попытку сохранить дистанцию, которую сама же она всё время нарушала.

В конце концов, им удалось победить Купидона, обезвредив его лук. Когда магия рассеялась, Леди Баг, пришедшая в себя, с ужасом вспомнила свои слова. Её руки задрожали.

— Кот, прости! Я не это имела в виду! Это были чары! Я... я не думаю...

Он медленно подошёл к ней. Его ухмылка исчезла, сменившись странной, мягкой серьёзностью.
— Не извиняйся, Миледи, — перебил он её, и его голос был тихим и тёплым. — Если бы чары заставили меня говорить правду о тебе, я бы, наверное, твердил о твоём упрямстве, о твоей безрассудной храбрости, о том, как ты иногда не видишь очевидных вещей, потому что слишком спешишь помочь. — Он сделал паузу, глядя прямо в её глаза. — Но это не сделало бы их неправдой. Просто... не всей правдой.

Он подмигнул, но на этот раз в этом жесте была не насмешка, а понимание. Он принимал её такой — сложной, противоречивой, иногда раздражённой им. И в этом принятии было что-то невероятно освобождающее.

Перед тем как расстаться, Кот Нуар исчез на несколько минут, а затем вернулся с маленьким, слегка помятым букетиком фиалок, подобранным на одном из балконов, пострадавших во время битвы.

— Держи, — произнёс он, протягивая ей цветы. Его голос звучал не как у флиртующего героя, а с той самой, редкой искренней нежностью, которую он позволял себе лишь изредка. — Для моей напарницы. Которая, несмотря ни на что, всегда прекрасна.

Леди Баг взяла цветы. Её пальцы коснулись его в перчатке, и что-то тёплое и острое кольнуло её в груди. Поддавшись внезапному порыву, подъёму смелости, рождённому из его слов и этого простого жеста, она поднялась на цыпочки и быстро, по-дружески, чмокнула его в щёку.

— Спасибо. За всё.

Наступила тишина. Застыл не только Кот Нуар — казалось, застыл весь вечерний Париж, затаив дыхание. Алая краска залила его лицо до самых кончиков ушей, и было видно, как даже под маской его кожа покраснела. Он издал какой-то нечленораздельный звук, похожий на «кхм-м-м», развернулся и, не сказав ни слова, прыгнул с крыши, исчезнув в темноте с рекордной даже для него скоростью.

Леди Баг смотрела ему вслед, сжимая в руках скромный, пахнущий землёй и весной букетик. В груди что-то тёплое и пушистое беспокойно переворачивалось, нашептывая вопросы, на которые у неё пока не было ответов. И впервые за весь этот долгий, тяжёлый день Дня святого Валентина на её губах играла не вымученная, а самая что ни на есть настоящая, смущённая и счастливая улыбка.