Цена доверия

Я родилась на рынке.

Не в больнице, не в чистой комнате с белыми стенами. На прилавке, между корзинами с рыбой и ящиками с овощами. Мать не успела добежать до дома, и я выпала в мир под крики торговок и запах сырой скумбрии.

— Юко. — Мать прижала меня к груди. — Как утренняя заря.

Я не знаю, какой была утренняя заря в тот день. Но всю свою жизнь я помню запах рынка.

Мать была торговкой.

Она вставала затемно, уходила на разгрузку, возвращалась с красными от холода руками и улыбкой. Отец плавал на кораблях, привозил товары из дальних стран. Когда он был дома, пахло корицей и чужими землями.

— Ты будешь великой торговкой. — Он подбрасывал меня к потолку. — Будешь торговать с самим императором!

— Не слушай его. — Мать смеялась. — Будешь рыбу продавать. Как я.

— Я буду торговать всем! — кричала я.

Они смеялись. Я смеялась.

Потом корабль отца не вернулся.

Мне было семь, когда мать перестала улыбаться.

Она всё так же вставала затемно, ходила на разгрузку, торговала рыбой. Но руки её больше не пахли корицей. Только рыбой. Только солью. Только морем, которое забрало отца.

— Мама, мы будем бедными?

— Нет. — Она даже не обернулась. — Мы будем жить.

— Это одно и то же?

— Нет. — Теперь она посмотрела на меня. — Жить — это когда ты есть. А бедность — это когда у тебя нет денег.

— У нас есть деньги?

— Немного.

— А что будет, когда они кончатся?

— Мы найдём другие.

Я поверила. Мать никогда не врала.

Деньги кончились, когда мне было десять.

Мать заболела. Не сильно, не сразу — сначала просто кашель, потом слабость, потом она перестала вставать с постели. Я ходила на рынок одна. Торговала рыбой, торговалась с покупателями, спорила с соседями.

— Где твоя мать?

— Болеет.

— А отец?

— Утонул.

Они качали головами, давали лишнюю монету, гладили по голове. Я брала. Потому что мать нужно было кормить, потому что нужно было платить за лекарства, потому что нужно было жить.

Мать умерла, когда мне было двенадцать.

Я сидела у её постели, держала её руку, слушала, как она дышит. Всё тише, всё реже. А потом перестала.

— Юко. — Её губы едва шевелились. — Ты сильная. Ты справишься.

Я не плакала. Я пошла на рынок.

Я была одна.

Соседи предлагали помощь, но я отказывалась. Чужие деньги нужно отдавать, чужая доброта — возвращать. А у меня ничего не было. Только прилавок, только рыба, только запах моря, который я ненавидела.

— Ты можешь пойти в услужение. — Женщина из рыбного ряда убрала прядь с моего лица.

— Можешь выйти замуж, — добавила другая.

— Можешь просить милостыню. — Третья отвела взгляд.

Я не пошла. Я торговала.

Утром — разгрузка. Днём — прилавок. Вечером — счёт. Я училась считать деньги, торговаться, обманывать. Нет, не обманывать — убеждать. Говорить так, чтобы люди верили. Чтобы платили больше, чем стоило. Чтобы возвращались.

— У тебя талант. — Старый торговец хлопнул меня по плечу. — Ты рождена для этого.

— Для чего?

— Для торговли. Для денег. Для жизни.

Я не знала, для чего я рождена. Но я знала, что не умру от голода.

Мне было пятнадцать, когда я впервые увидела его.

Странный парень в чужой одежде, с растерянным взглядом, который не знал, где купить карту. Я указала ему дорогу, и он улыбнулся. Не так, как другие — не насмешливо, не жалостливо. Просто — улыбнулся.

— Спасибо вам большое. — Он даже поклонился. — В следующий раз я обязательно куплю у вас рыбу!

Он ушёл. А я смотрела ему вслед и думала: он вернётся? Или он как все — уходит и не возвращается?

Он вернулся. Через полгода. Во время войны. Когда порт горел, когда люди умирали, когда мне казалось, что всё кончено.

Он появился из дыма, с мечом в руке, и крикнул:

— Иди сюда!

Я пошла. Потому что в его глазах был тот же свет. Потому что он помнил. Потому что он вернулся.

С тех пор я не оставляла его.

Я шла за ним в Тэцудзан, в пустыню, в лес, в эту проклятую войну. Я торговала, когда нужно было платить. Я считала, когда нужно было планировать. Я ждала, когда нужно было верить.

— Зачем ты это делаешь? — спросил он однажды.

— Я твоя должница. Помнишь?

— Ты ничего мне не должна.

— Должна. — Я посмотрела на него. — Ты спас мне жизнь.

— Это было давно.

— Я помню.

Он не понял. Не важно. Я знала.

Сейчас я стою у стены, смотрю на лагерь Ниппон и считаю.

Восемь тысяч солдат на левом фланге, двенадцать — на правом, двадцать — в центре. У них есть катапульты, лучники, маги. У нас — стены, которые вот-вот рухнут, и люди, которые не спят третьи сутки.

Мы не выстоим. Если ничего не изменится — мы не выстоим.

Ветер дул, сбивая с ног, бросая в лицо песок и копоть. Люди смотрели на нас — на торговку, которая считает шансы, и на ветер, который не оседает.

— Юко. — позвала Сильфина.

— Что?

— Ты веришь в него?

Я остановилась.

— Верю.

— Почему?

Я посмотрела на небо. Серое, дымное, чужое.

— Потому что он единственный, кто вернулся. Потому что он спас меня. Потому что он обещал найти друга, и я знаю — он найдёт.

— А если не найдёт?

— Найдёт. — Я посмотрела на неё. — Он всегда находит.

Она кивнула.

Мы пошли дальше.

Я думаю о Шинджи.

О том, как он стоял на рынке, растерянный и чужой. О том, как он сражался в порту, не зная страха. О том, как он учился в Тэцудзане, падал и вставал. О том, как он призвал демона, чтобы спасти нас. О том, как он отдал всю свою ману, чтобы мы жили.

Он дурак. Самый большой дурак, которого я встречала. Но он — мой дурак.

И я верну его. Потому что я должна. Потому что я обещала. Потому что я знаю — если не я, то кто?

— Юко.

Я обернулась.

Рауль стоял на крыше, его крылья были сложены, лицо — серьёзным.

— Я знаю, как вытащить хозяина.

— Как?

— Ая слаба. Не силой — волей. Она создаёт миры, потому что боится настоящего. Если мы покажем ей, что настоящий мир не так страшен…

— Что?

— Она сломается.

Я смотрела на него.

— Откуда ты знаешь?

— Я демон. — Он усмехнулся. — Я знаю страх. Я знаю одиночество. Я знаю, как больно, когда тебя не замечают.

— Ты? — я не поверила.

— Я. — Он усмехнулся.

Я не стала спрашивать почему.