Глава 158.0
— Поце… что?
Лойд замер. Слова застряли где-то на полпути между горлом и губами, а в чёрных глазах мелькнуло выражение, какого Ария прежде не видела, растерянность, смешанная с чем-то ещё, чему она не могла подобрать имени.
Клауд, стоявший поодаль с каменным лицом профессионального телохранителя, вдруг сделал несколько торопливых шагов назад. Потом ещё. И ещё. Пока расстояние между ним и беседующей парой не сделалось откровенно неприличным для эскорта.
Ария этого даже не заметила. Всё её существо сейчас занимала одна нелепая, унизительная мысль.
«Я не дотянусь. Даже если встану на цыпочки. Даже если подпрыгну».
Когда-то, в детстве, она поцеловала его в щёку — случайно, нелепо, по-щенячьи. Но теперь всё изменилось. Лойд вымахал вверх и вширь, раздался в плечах, обзавёлся той хищной, ленивой грацией, что заставляла встречных опускать глаза. Разница в росте сделалась чудовищной. Она могла схватить его за шею и повиснуть всем весом — он бы даже не пошатнулся.
Ария сдалась. Просто выпустила воздух сквозь сжатые зубы и сказала то, что вертелось на языке уже много недель:
— Мне кажется, ты избегаешь меня. Постоянно.
— …Я никогда тебя не избегал.
— Тогда поцелуй меня.
Тишина. Густая, вязкая, почти осязаемая. Лойд молчал. Его челюсти сжались, на скулах заходили желваки, а взгляд заметался — редкое, невозможное зрелище. Он проглотил что-то, что собирался сказать, и в конце концов выдохнул одно-единственное слово, точно приговор:
— Ты ещё молода.
«Молода».
Ария вспомнила Клауда. Его слова, брошенные когда-то мимоходом, а теперь вонзившиеся в память раскалённым гвоздём: «Эрцгерцог никогда не посмотрит на Молодую Госпожу такими глазами».
Если в её недолгой жизни и случались моменты, когда собственный возраст казался проклятием, то все они были связаны с Лойдом. Она знала — знала наверняка, что он любит её. Слепо. Безоглядно. До готовности разорвать мир голыми руками. Но любил ли он её как женщину? Или как драгоценную вещь, которую следует оберегать, холить и держать за стеклом?
— Поговорим через шесть лет.
Он рубанул воздух ладонью, точно ставил невидимую стену.
Ария надулась. По-детски, нелепо, но искренне.
— …Что, по-твоему, случится через шесть лет?
Ответа она не получила. Потому что в конце коридора уже маячил Винсент: взъерошенный, запыхавшийся, отчаянно размахивающий руками.
— Ах, вот ты где! Невестка, тебе стоит немедленно пойти и взглянуть…
Он осёкся. Потому что как раз в этот миг Ария, не оборачиваясь, бросила через плечо:
— Кто поцеловал первым?
Винсент издал звук, похожий на сдувающийся воздушный шар. Его глаза заметались между Арией и Лойдом, затем он молниеносно пересёк разделявшее их расстояние и припал к плечу Клауда, точно ища укрытия.
— Как бессовестно…
— Бессовестно?
Винсент воззрился на рыцаря с выражением глубочайшего экзистенциального отчаяния.
— Потому что окончание одинаковое?
— Количество букв одинаковое.
— Ты даже не понимаешь, что несёшь. Бессовестный человек — это кто-то вроде тебя.
— Понятно.
Лойд слышал всё. Он медленно, очень медленно повернул голову и окинул обоих долгим, оценивающим взглядом. Так мясник смотрит на тушу, прикидывая, с какого бока начать разделку.
Винсент почувствовал, как по шее побежали мурашки, и инстинктивно шагнул за широкую спину Клауда.
И в этот самый миг взгляд Арии упал на окно.
Там, на подъездной аллее, засыпанной первым снегом, стояла карета. На дверце поблёскивала эмблема — герб семьи Анджело.
Её законной семьи. По крайней мере, на бумаге.
— Что случилось с Герцогом Анджело?
— Ах, точно.
Винсент хлопнул себя по лбу с видом человека, вспомнившего о пожаре в собственном доме.
— Невестка, тебе действительно стоит сейчас пойти в гостиную.
— Почему?
— Потому что, если ты не пойдёшь, это может обернуться войной.
Ария моргнула.
Она вошла в гостиную первой, остальные ввалились следом. Чёрный Сокол у дверей уже набрал воздуху, чтобы объявить о прибытии эрцгерцогини, но замер, не успев издать ни звука.
Потому что изнутри доносился голос Тристана. Холодный, звонкий, точно удар клинка о клинок.
— Если ты не возьмёшь свои слова обратно немедленно, то покинешь этот замок не на своих двоих.
Ария застыла на пороге. Тристан бывал резок. Бывал груб. Бывал пугающ. Но с семьёй Анджело — семьёй, с которой они состояли в формальном, но всё же родстве, — так не разговаривали даже в худшие времена.
Она толкнула дверь раньше, чем успела подумать.
— Ария?
Тристан, уже сжимавший рукоять меча и источавший вокруг себя ту самую кровавую ауру, от которой у бывалых воинов подкашивались ноги, удивлённо вскинул бровь.
— О, эрцгерцогиня.
Напротив него, на краешке дивана, сидели двое. Мартин Анджело, глава дома Анджело, прямой как палка и такой же несгибаемый. И его второй сын, Лютер, чьё лицо напоминало мраморную маску — ни тени эмоций, ни намёка на страх.
Мартин поднялся. С достоинством, без суеты, и склонил голову перед Арией — жест, которого от главы герцогского дома не дожидаются даже короли.
— Прошу прощения, что не признал вас раньше.
Ария замерла. Слова застряли в горле.
— Всё это время я лишь вписал ваше имя в семейный реестр и, признаюсь, не проявлял к вам должного интереса.
Он выпрямился. Взгляд его, тяжёлый и серьёзный, встретился с её взглядом.
— Даже если мы не разделяли кровь, эрцгерцогиня — та, кто заслуживает носить имя Анджело.
Герцогство Анджело. Семья, чтившая справедливость выше жизни. Люди, которых нельзя было ни купить, ни запугать, ни сломать. Если уж они что-то решали, то стояли на том до конца — хоть с ножом у горла, хоть с петлёй на шее.
И вот теперь её, Арию, признали достойной. Не где-нибудь, не в светских сплетнях, а лично глава дома Анджело.
«Ах».
Щёки предательски вспыхнули. Она отвернулась, пряча глаза.
Лютер добавил без тени колебания:
— Я слышал о вас. Сильное чувство справедливости, быстрота суждений, смелость в поступках. Вы настолько велики, что я, признаться, гадаю: чем теперь станет Анджело рядом с таким именем?
Ария потерялась. Поток похвалы, внезапный и ошеломляющий, сбил её с ног вернее любого удара. Она беспомощно переводила взгляд с одного лица на другое, пока Тристан не оборвал всё одним движением.
— Что бы это ни было, прекрати.
Он подозвал Арию пальцем. Повелительно. Как всегда.
Но на этот раз она не подчинилась. Стыдно было перед гостями, да и не хотелось потакать его вечным капризам. Она повернулась к Тристану спиной, сознательно, почти демонстративно и заговорила вслух, голосом, а не мыслью:
— Герцог, вы, должно быть, уже знаете, что я могу говорить. Так что я скажу словами.
— Как вам угодно.
Ария объяснила: она позволила Винтеру раскрыть её секрет перед главой семьи и вторым сыном.
— Если вы явились из-за лекарства, то я просто сделала, что могла. Ничего особенного.
— Дело не только в этом. Есть вещи, о которых мне поведал Винтер…
Мартин осёкся и огляделся.
— Мм? А где, собственно, Винтер?
— Мм… возможно…
«Сбежал», — мысленно закончила Ария. Вслух же пробормотала нечто невразумительное и отвела глаза.
— Я слышала, он ненадолго отлучился. Собирает данные.
Безобидная ложь. Ради Винтера.
— Вот как. Я совсем не вижу его лица — вечно занят.
Мартин вздохнул с искренним сожалением и вернулся к сути.
— Жаль, что эрцгерцогиня — не моя настоящая дочь.
— О чём горевать? Я и так дочь Герцога.
«На бумаге», — добавила она про себя. Вслух эти слова прозвучали бы неуважительно, и она их опустила.
Лицо Мартина — суровое, обветренное, привыкшее к непреклонности, вдруг смягчилось. На нём проступило что-то почти отцовское. Ария удивилась. Лютер, сидевший рядом, кажется, удивился ещё больше.
— Тогда называйте меня так, как вам удобно. Как семью.
Как семью. Стало быть…
— Мм… то есть Отец? Старший Брат?
В тот же миг спину Арии пронзило острое, почти физическое ощущение чужого взгляда. Тристан. Великий Герцог Валентайн смотрел на неё с выражением, какое бывает у человека, у которого на глазах уводят любимую лошадь.
«Ах, вот оно что…»
Только теперь до Арии дошло, почему Тристан с порога начал с угроз. Он ревновал. Дико, нелепо, по-детски. Он столько лет твердил «дочь, дочь», что сам в это поверил. Ария была его дочерью — биологической, единственной, неотъемлемой, — и существование какого-то там «законного отца» Мартина жгло его изнутри пострашнее любой Божьей злобы.
— Старший Брат?
Винсент подал голос с интонацией человека, глубоко оскорблённого в лучших чувствах.
— Я звал тебя Невесткой из страха, что начнётся война, но я не называл его Лордом Анджело. Почему же он один вдруг стал «Братом»?
Ария уставилась на него с искренним недоумением. Она этого не слышала.
«Он считал меня младшей сестрой?»
Кто тут кому сестра, вообще?
— Лорд Лютер Анджело, какие у вас оценки за выпуск из академии?
Винсент уже переключился на Лютера, который до того мирно сидел и не ждал подвоха.
— Что?
Лойд, до сих пор хранивший ледяное молчание, вставил слово — и оно упало точно приговор:
— У Арии уже есть семья. Другая ей не нужна. Ей так же хорошо на бумаге, как и сейчас.
Тристан подвёл черту с величием человека, только что выигравшего войну без единого выстрела:
— Я единственный, кого можно называть Отцом под этим небом.
Ария оказалась меж двух огней. Две герцогские семьи, два набора отцов и сыновей, рычали друг на друга, точно стаи волков над одной добычей.
— Мм… тогда…
Она замялась. Потом всё же открыла рот.
Две пары глаз: Анджело и Валентайны, одновременно устремились к ней.
— Так или иначе, я отношусь к вам как к собственной семье. Но если бы пришлось выбирать… я выбрала бы самую гармоничную и счастливую семью как своих истинных родителей.
— …Гармоничную? Счастливейшую?
Тристан произнёс эти слова так, будто пробовал на вкус нечто совершенно незнакомое. Затем его губы изогнулись в улыбке — медленной, хищной, полной внезапной уверенности.
— Конечно. Я могу сделать тебя счастливее кого бы то ни было.
— Не используй мои слова.
— Включая этого парня.
— Ах, значит ли это, что если Великого Герцога не станет, только я смогу сделать Арию счастливой?
Лойд и Тристан скрестили взгляды. Воздух в гостиной сделался густым и колючим.
Ария вздохнула и добавила: мягко, почти нежно, но с твёрдостью, не допускавшей возражений:
— Конечно, если моя семья будет плохо ладить и постоянно ссориться, я буду разочарована.
— Валентайн и Анджело — для меня семья. Я надеюсь, они не будут грубить друг другу. Я всегда хотела иметь заботливую и добрую семью.
Это было убийственное условие. Для Валентайнов — в особенности.
Тристан опустил меч. Выпрямился. Разгладил складки на камзоле и заговорил тоном, каким не разговаривал даже с императором, — вежливым, учтивым, почти светским.
— …Добро пожаловать в Валентайн.
Мартин Анджело, к которому обращались эти слова, уставился на Великого Герцога с выражением глубочайшего недоверия. Потом медленно, осторожно кивнул.
— Это честь.
Лойд нахмурился. Челюсти его сжались, и он процедил сквозь зубы, роняя слова по одной букве:
— Мы очень рады вас видеть.
Винсент неловко захлопал в ладоши. Звук вышел жидкий и совершенно бездушный.
Сегодня она играла роль проповедницы счастья. И, кажется, справлялась.