Глава 141.0
Это было устроение Бога?
«Иными словами, когда умрёт последняя оставшаяся Сирена, время с самого начала должно было повернуть вспять?»
Ария утратила дар речи. С губ сорвался нервный, сухой смешок — точно треснувшее стекло.
С того самого мига, как она впервые узрела прошлое Антлатиды во сне, то, на что она втайне уповала в самой глубине сердца, обернулось явью.
«Когда я взывала вот так — не было даже отклика».
Если Бог и впрямь наблюдал за всем, если её присутствие и впрямь было достаточно весомым, чтобы обратить время вспять, — отчего же Он ни разу не подал ей знака? Ни шёпота, ни дуновения, ни тени?
«Я думала, что получила новый шанс, лишь отрёкшись от Бога, лишь надеясь попасть в ад…»
В представлении Арии Бог был злодеем.
Ведь злоба, которую Валентайны лелеяли из поколения в поколение, на деле оказалась Божьей злобой, а вовсе не дьявольским проклятием. Ведь именно Святая Гарсии, прикрываясь именем Бога, подставила и убила Арию в прошлой жизни — хладнокровно, без тени сомнения.
«И теперь услышать, что Бог на самом деле был на нашей стороне».
Она ничего не чувствовала.
Ни облегчения, ни благодарности, ни гнева. Пустота.
Она даже не доверяла Богу — не могла заставить себя.
Она лишь думала, что Бог играет с ней, точно кошка с полумёртвой мышью.
— Почему это так? Что мне следует сказать?
— Ты можешь это сделать.
Принц, первая наречённая Сирена, протянул руку и прижал ладонь к её голове. И медленно, почти невесомо погладил.
Словно утешая раны, которые ей, быть может, довелось перенести. Словно зная о каждой из них.
— Если ты добралась сюда, значит, ты видела воспоминания, что я спрятал в Песни Рассвета.
Ария кивнула. С запозданием она заставила себя мыслить хладно, рассудочно.
В конце концов, Бог был лишён чувств очень, очень давно. А значит, Он пребывал не в нормальном состоянии — не в том, в каком Его рисовали священные книги.
— Так значит, Бог до сих пор лишён чувств?
— Да. Никаких чувств. Совсем никаких.
Он был всего лишь «памятью», а потому мог и не ведать, что случилось после того, как эта память была запечатлена в камне времени.
Память Принца добавила тихо, почти печально:
— Если чувства исчезают, может показаться, что мы способны судить рационально, холодно, рассекать точно мечом. Но нет. Скорее наоборот. Бог без чувств более не способен судить ни о чём.
Бог ничего не делал. Ибо в тот самый миг, когда чувства исчезли, разум Его также оказался парализован — точно часы, у которых вынули заводной ключ. Бог ничего не чувствовал, Бог перестал заботиться о мире, и Бог перестал любить Свои творения.
И в конце концов — Он даже забыл о Собственном существовании.
— После того как Шадра — я имею в виду Бога — стал таким, мне после долгих мытарств удалось заполучить два чувства в свои руки.
Память Принца произнесла это, широко раскинув руки, точно обнимая невидимое.
— Одно из них — Божья «надежда». Я вложил свои воспоминания в надежду.
— А второе?
— Второе…
Он поднял указательный палец и указал прямо на Арию.
— Божья «совесть», которую я проглотил.
Только услышав слово «проглотил», Ария вспомнила.
Тот миг, когда Принц, будучи ещё мальчиком, поднёс ко рту нечто, похожее на драгоценный камень, — и проглотил, точно горькое лекарство.
— После того как я проглотил её, я стал Сиреной. В моих песнях начала пробуждаться магическая сила.
Поэтому он и нарёк себя первой Сиреной.
Не то чтобы потомки Антлатиды были Сиренами от рождения — просто Принц обрёл магическую силу, поглотив Божью «совесть». И сила эта, сила Сирены, передавалась из поколения в поколение через его кровь, точно тлеющий уголёк, что никогда не гаснет до конца.
— Тогда во мне…
— Да. В тебе — Божья совесть.
Ария приложила ладонь к сердцу — невольно, почти испуганно.
Она и помыслить не могла, что часть Бога растворена в её собственном теле, течёт вместе с кровью, бьётся вместе с пульсом. Даже вообразить такое было невозможно.
Так вот отчего Божья злоба, что носили в себе Валентайны, облегчалась песнью Сирены?
— Почему именно совесть?
— Совесть — единственный посредник между добром и злом.
Добро и зло. Услышав это, Ария распахнула глаза — широко, точно пробудившись ото сна.
— Я могу соединять добро и зло.
Память Принца выглядела горькой, и он произнёс, почти шёпотом:
— Твоё присутствие здесь означает, что Шадра до сих пор не обрёл вновь эти чувства. Прошу… я надеюсь, люди не переусердствуют.
Сказал Принц, всё ещё держа руку на голове Арии.
Его образ, прежде столь чёткий, что Арии казалось, будто она беседует с живым человеком из плоти и крови, начал меркнуть — точно отражение в воде, потревоженной брошенным камнем.
Ария испуганно протянула руку.
Она ничего не коснулась. Пальцы сомкнулись на пустоте.
Однако…
Внезапно в её голову водопадом хлынул поток — образы, звуки, слова, чувства.
Бесконечно.
«Это память Принца…»
Посреди этого наводнения Ария на мгновение утратила способность соображать. Её затапливало, захлёстывало сведениями, о которых она даже не знала точно, что это такое, — обрывками чужих жизней, чужих песен, чужих надежд.
Но одно сделалось ясно наверняка: она узнала песни, о которых прежде не имела ни малейшего понятия, — кроме тех, что пела София при жизни.
Песни Сирен.
«Ах, все песни, которые Принц слышал и выучил при жизни, встречаясь с осколками чувств, становились песнями Сирен…»
Его имя — Хуан. Он был первой Сиреной и последним потомком королевской семьи Антлатиды.
В тот миг, когда она очнулась —
— Кха, кха!
Ария оттолкнула человека перед собой и выкашляла воду — жёсткую, холодную, забившую горло.
Лишь немного отдышавшись, она осознала, что тем, кого она отпихнула, открыв глаза, был Лойд.
— …Прости.
— Нет, это я.
А? Ария озадаченно посмотрела на него, откидывая прилипшие к лицу волосы за спину.
Она не понимала, с чего Лойд извиняется перед ней одновременно с ней же.
— Я на мгновение замешкался…
Ох. Ария быстро сообразила, что он пытался сказать.
«Он собирался сделать искусственное дыхание».
Неудивительно, стоило ей разомкнуть веки, как прямо перед ней оказалось его лицо: близкое, встревоженное, мокрое.
Ария на мгновение потёрла вспыхнувшую щёку и отвела взгляд. Это не поцелуй, а спасение, — так что, конечно, нужно сказать, что всё в порядке. Конечно.
Но почему-то изо рта не вылетало ни звука. Когда речь заходила о Лойде, она, разумеется, не могла оставаться равнодушной — никогда не умела.
На мгновение повисла тяжёлая, густая тишина.
— Кхм, а это что такое?
Ария коротко кашлянула и перевела тему — поспешно, почти грубо.
Белый сгусток света летал вокруг Лойда с самого начала, точно назойливое насекомое.
— Не знаю, он как муха…
Ответил он, грубо отмахиваясь рукой.
Судя по обстоятельствам, он понимал: это Божья надежда схватила его за лодыжку и тащила на дно, словно водяной призрак. Однако с того самого мгновения, как Ария благополучно очнулась, Лойд решил полностью игнорировать сгусток света.
Даже просто находиться рядом с ним вызывало тошноту — глухую, подкатывающую к горлу.
— Ты собираешься его приструнить?
Тогда свет метнулся к голове Лойда — точно в припадке гнева, точно рассерженный ребёнок.
— О, ты не можешь его вышвырнуть. Лойд.
Ария протянула руку к свету.
Тогда он подлетел и тихо, почти доверчиво уселся на её ладони.
«Кажется, я знаю, что делать дальше».
Приняв воспоминания Хуана, она теперь знала наверняка.
Почему он заманил их сюда…
Хотя способ и не был изящным — она едва не сорвалась со скалы и рисковала утонуть в ледяной воде.
«Тогда… А что насчёт мёртвых животных?»
Вероятно, это не входило в намерения Хуана. Просто так совпало, вмешался внешний фактор — чья-то чужая, злая воля.
Ария на мгновение озадаченно склонила голову, затем раскрыла ладонь со светом — бережно, точно держала птенца.
— Это надежда.
Надежда кружилась на месте. Да, с какой стороны ни посмотри — сверху, снизу, слева, справа — это был всё тот же сгусток света, тёплый и живой.
Ария объяснила, что случилось с ней, пока она была без сознания.
— Когда Лойд коснулся Божьей надежды, ты видел воспоминания Хуана?
— Мм… верно.
Лойд на мгновение отвёл взгляд и ответил с дрожью в голосе. Он не мог открыто говорить о том, что увидел через надежду, о той взрослой Арии, о том невозможном будущем.
— Пока что пусть тело Лойда впитает надежду.
— …Что?
Ария убеждённо кивнула.
— Прости, но я не думаю, что создан для этого…
Лойд пробормотал, нахмурившись.
Всякий раз, когда он касался надежды, это было мучительно: взбудораженная злоба в его теле пыталась разбить её, вырваться наружу, разнести всё вдребезги.
— Доверься мне. Сирены могут соединять добро и зло.
Это единственное, что им под силу. Их истинное предназначение.
Ария прижала свет в своей ладони к сердцу Лойда. Мерцающий сгусток в какой-то миг покинул её руку и начал впитываться в его грудь — медленно, неотвратимо.
— Как ты это делаешь…
Лойд пробормотал, поражённый.
Стоило руке Арии коснуться его, как злоба и надежда естественным образом слились и растворились в его теле, точно два потока, что наконец встретились после долгой разлуки.
Вместо отвращения и тошноты он ощутил неописуемое, щемяще ностальгическое чувство, будто вернулся домой, будто вспомнил что-то давно забытое.
— А? Глаза Лойда…
Ария на мгновение оглядела его и с изумлённым видом провела пальцами вокруг его глаз. Его глаза, окрашенные было в тёмно-серый, вновь стали чёрными — глубокими, бездонными.
То был цвет надежды.
Лойд, Ария и Винсент добрались до лагеря глубокой ночью — когда луна уже клонилась к горизонту, а костры почти догорели.
Отдыхавшие и болтавшие дворяне пришли в величайшее смятение.
Лойд и Ария промокли насквозь, их одежда и волосы были в полном беспорядке — точно они выбрались из речного плена. Даже Винсент, выглядевший относительно прилично, имел вид усталый и измождённый, с тёмными кругами под глазами.
— Как, во имя всего святого…
— Должно быть, они прыгнули в реку.
Дворяне обменивались репликами со стонущими, притворно-сочувственными голосами.
На первый взгляд они казались обеспокоенными, но, поглядывая на Лойда и Арию, все до единого посмеивались про себя — украдкой, пряча ухмылки в воротники.
— Похоже, добыча, на которую нацелился эрцгерцог, оказалась весьма непростой.
— Именно. Настолько, что он утонул в реке и вымок до нитки…
— Но, судя по всему, в итоге он так ничего и не поймал. Что ж, бывают дни, когда и обезьяна с дерева падает.
Один из лордов, к их удивлению, не пытался насмехаться открыто. Потому что Ария сверлила его ледяным, не обещающим ничего доброго взглядом.
«Эта безумная женщина!»
Он до сих пор живо помнил, как Ария безжалостно целилась из лука в людей — в него самого, между прочим. Однако её поступки лишь вселяли в лордов ещё большую уверенность.
Валентайн, чьё проклятие было снято, наверняка лишился дьявольской силы.
«То, что эрцгерцогиня Валентайн до сих пор жива и бегает повсюду, тому доказательство!»
Пусть его и оскорбили, сам он не мог обнажить меч, а прятался за женской спиной, точно трусливый пёс.
«Какое жалкое зрелище».
Он как раз торжествующе улыбался про себя, когда Лойд, смотревший куда-то в небо — а не на дворян, не на их жалкие потуги, — произнёс:
— Как вы и сказали, к несчастью, я упустил добычу.
Дворяне, болтавшие в своё удовольствие, на мгновение притихли. Даже будучи убеждёнными, что Лойд утратил дьявольскую силу, их тела содрогнулись от звука его голоса — от этой обманчивой, ледяной мягкости.
Лорды покраснели от стыда — сами не зная, отчего.
— Я собираюсь поймать её снова, но есть ли ограничения на виды добычи, разрешённой к отлову на Охотничьем состязании?
— Вы до сих пор не знаете правил? Любая дичь на территории угодий.
Среди них лорд, охотившийся на дикого медведя, с трудом стряхнул с себя страх и проворчал. Он всё это время распинался о своих подвигах, пока трое Валентайнов не появились на горизонте.
И его уже почти признали победителем этого Охотничьего состязания — уже примерял лавры.
— Вот и славно. Добыча как раз показалась.
— Что? О чём это вы…
Пока он задавал вопрос —
Лойд небрежным движением выхватил лук и натянул тетиву до предела. На кончике натянутой стрелы начал ярко проявляться неопознанный белый ореол — точно нимб, сорвавшийся с небес.
Прежде чем кто-либо успел понять, что это, Лойд выпустил стрелу в воздух.
ККВАААНГ-!!
В тот же миг в небе по траектории стрелы образовалась дыра.
Нет, по крайней мере, так это выглядело. Выпущенная им стрела в мгновение ока разметала ветви, сомкнутые столь плотно, что голубого неба прежде было не разглядеть. Теперь же в кронах зияла рваная, дымящаяся брешь.
«Это… что?»
Дворяне на мгновение лишились дара речи при виде невероятного, невозможного зрелища.
В этот миг за спиной лорда несколько раз раздался глухой, влажный звук — будто что-то падало одно за другим. Он с трудом повернул плохо слушавшуюся голову и оглянулся, поражённый ужасом.
Нечто в чёрной маске булькало кровью и стонало — хрипло, предсмертно. Это был человек, умерший с искажённым, не поддающимся описанию лицом.
— Ах, убийцы!
Собравшиеся вокруг дворяне тотчас разбежались, точно стая вспугнутых крыс.
Лойд, не обращая на это ровно никакого внимания, равнодушно вытянул меч из ножен.
Ореол, что был виден на наконечнике стрелы, на этот раз заколебался с огромной скоростью и расцветил клинок великолепным, ослепительным сиянием. Лойд взмахнул белым лезвием — тем, что совсем не вязалось с именем дьявола, — и в мгновение ока прикончил убийц, одного за другим, без усилия, точно срезал сорную траву.
А затем, так и не убрав Божьей злобы, приблизился к дворянам.
— Этого будет достаточно для охоты.
— Кх… кхк…
Лорд, кричавший о том, что поймал медведя, издал сдавленный, булькающий звук и рухнул на колени — точно подкошенный.
Он побледнел и задыхался, судорожно хватаясь за горло. Его раздавило подавляющей аурой — он не мог нормально вдохнуть, воздух сделался густым, точно смола.
— Не… не приближайся ко мне!
— По… помогите…!
Всё его тело сотрясалось в конвульсиях. Звон из преисподней ударил по барабанным перепонкам — тонкий, невыносимый. Дворянин, слышавший ужасные галлюцинации, безумно бормотал что-то себе под нос, затыкая уши. Кровь хлынула между сомкнутых пальцев — горячая, липкая.
Дворяне стояли беззащитные, опустошённые, точно перед лицом стихийного бедствия, перед которым меркнет любая человеческая воля.
Сила, властно подавляющая всё вокруг, заставляла их испытывать не просто страх — но и благоговейный, животный трепет.
— Дья… дьявол. Он и впрямь дьявол…
Проклятие не было снято. Никогда не было.
Но тогда как могут эрцгерцогиня и Принцесса оставаться в живых? Как может Великий Герцог Валентайн выживать, не умирая и не сходя с ума, год за годом?
Какова бы ни была причина — это уже не имело значения.
Пришло запоздалое, горькое, точно желчь, раскаяние. Однако —
«Уже… Уже слишком поздно».
Теперь их ждал лишь гнев дьявола.