Глава 64.0

Мёнджун смутно полагала, что Тхэсоп будет спешить. Воздух между ними был настолько плотным, что, казалось, может взорваться в любой момент. Она думала: стоит вспыхнуть искре — и всё случится мгновенно и неистово, так, что они не успеют и одежду сбросить. Она ожидала вспышки чувств или взрыва, но никак не предполагала, что это превратится в упоительное пиршество тайного наслаждения.

— Нельзя просто... начать? — спросила раскрасневшаяся Мёнджун, отвернувшись и глядя куда-то в стену.

— Нельзя, — ответил он, склоняясь ещё ниже.

От острого прилива чувств она попыталась сжаться, но не смогла пошевелиться: Он крепко держал её, переплетя свои пальцы с её пальцами.

— А-ах... — у неё одновременно вырвался и стон, и вздох. Только после того, как она несколько раз выгнулась под ним, Тхэсоп отстранился. Он выпрямился и лукаво улыбнулся. Увидев эту озорную усмешку, Мёнджун, чьё лицо пылало огнем, гневно воззрилась на него.

— Что?

«Незачем так жадно ласкать каждый сантиметр», — она не решилась произнести это вслух и подала знак глазами. Тхэсоп только шире улыбнулся и с нажимом провёл большим пальцем по её подбородку. Стоило губам разомкнуться под этим давлением, как он тут же накрыл их своими, сплетая языки. От этого соприкосновения, от того, как плоть касалась плоти, в голове всё мутилось, а внизу живота разливалась тягучая тяжесть. Когда ей становилось трудно дышать, он на мгновение отстранялся — ровно настолько, чтобы дать ей глотнуть воздуха, — и смотрел сверху вниз смеющимися глазами. Тхэсоп снова и снова нежно целовал её, пока она не зажмурилась, а пальцы на ногах не подогнулись.

В гостиной с опущенными жалюзи было темнее, чем снаружи, но это были дневные сумерки. В комнате было слишком светло, и в закрытом пространстве дома каждый звук казался оглушительным. Трение кожи о кожу, вырывающиеся из горла стоны, влажные, тягучие звуки поцелуев — всё слышалось настолько отчетливо, что лицо Мёнджун запылало. Тхэсоп принялся поддразнивать её, часто дышащую и пунцовую от смущения.

— Где же та женщина, которая с видом умудренного жизнью человека рассуждала о том, не завести ли ей интрижку?

— Это всё потому, что ты так...

«...так умело это делаешь». Она осеклась на полуслове. Она подумала, что если бы договорила, то от стыда захотела бы провалиться сквозь землю, и порадовалась своей осторожности. Но он, по-мальчишески улыбнувшись, закончил за неё:

— Не ожидала, что я буду так внимателен к деталям?

Ах, какой же невыносимый! Мёнджун сверкнула на него глазами. Тхэсоп склонился к самому её лицу, почти касаясь губами её губ.

— Не относись к близости легкомысленно.

— Да когда я...

— И цени своё тело. Для меня ты... — Тхэсоп поцеловал Мёнджун в макушку. Осыпая поцелуями лоб и кончик носа, он бережно убрал пряди волос с её лица. — Прекраснее всех на свете.

«Что за вздор», — хотела было бросить она, но не смогла. Она пыталась убедить себя, что это шутка. Ей хотелось усмехнуться и съязвить в ответ: «Ну конечно, рассказывай», — но к горлу подкатил комок, и она отвернулась, избегая его взгляда.

— Надо же, какая застенчивая.

Он произнёс это так, будто видел её насквозь, и Мёнджун покраснела ещё сильнее. В тот момент, когда она снова гневно взглянула на него, раздосадованная тем, что её чувства раскрыты, Тхэсоп вошёл в неё. Она выгнулась, запрокинув голову.

Не отпуская её рук, он вошёл до конца. И хотя она была готова, ощущение оказалось настолько полным, что у неё перехватило дыхание. Оказавшись внутри, Тхэсоп поднял голову и посмотрел ей в глаза. На пределе возможной близости они смотрели друг на друга. От одного осознания того, что они принадлежат друг другу, по их телам пробежала мелкая дрожь. Посреди нахлынувшего наслаждения Мёнджун вдруг почувствовала, как сердце наполняется щемящей нежностью, а к глазам подступают слезы.

Было такое чувство, будто после долгих блужданий она наконец обрела тихую гавань. И ни яростным ветрам, ни ледяным дождям сюда не проникнуть. Будто она вернулась на свое место, где и должна была быть с самого начала.

— Я же говорил. Из нас получится отличная пара, — произнёс он охрипшим голосом.

Мёнджун, прерывисто дыша, попыталась возразить:

— Мы не пара. Мы — просто интрижка.

Интрижка. Мимолетное и напрасное желание. Тайная связь.

— Что ж, тогда давай исполнять свои роли со всем усердием, — сказал Тхэсоп, приподнимая её ноги.

Он входил в неё снова и снова, не зная преград. В его потемневших от страсти глазах она видела своё отражение — то, как она металась и задыхалась от чувств.

***

— Слишком светло, — едва слышно прошептала она и закрыла глаза руками.

Наслаждение медленно угасало, опускаясь по плавной дуге. Мёнджун, совершенно обессилев, прерывисто дышала. Тхэсоп, нависший над ней, переместился в сторону, подхватил её и устроил на себе.

Она слушала мерный, тяжелый стук его сердца. Он долго молча восстанавливал дыхание, а затем, наматывая прядь её волос на палец, произнес:

— Совсем легкая.

Мёнджун не поняла, к чему он клонит. Не меняя позы, она приподняла голову и посмотрела на него.

— Ешь побольше, тебе надо поправиться. Я боялся, что ты сломаешься, и не смел действовать в полную силу.

Голос Тхэсопа отдавался вибрацией в её теле. «Не смел в полную силу?» Мёнджун даже головой качнула от возмущения. Кто бы говорил — он ведь не отступал, пока у неё ноги не задрожали.

— Если собираешься крутить со мной интрижку, сперва наберись сил.

Он произнёс слово «интрижка» так обыденно, будто в этом не было ничего особенного. Что у него на уме? Почему он так легко это принимает? Неужели его устраивают эти пустые, обреченные на скорый конец отношения? Мёнджун решила, что всё нужно прояснить сразу.

— То, что мы переспали, ничего не меняет.

— Я знаю.

— Никто не должен об этом разнюхать.

— Угу.

— И если нам когда-нибудь надоест, мы всё прекра...

— Твоя свадьба. Вот наш предел, — Тхэсоп перебил её на полуслове. — Дальше, даже если сама попросишь, я не соглашусь. Настоящая измена не по мне.

Она мысленно подсчитала дни. До свадьбы остался всего месяц.

— Зачем тебе эти бессмысленные отношения? Ведь всё равно ничего не изменится.

— Как это бессмысленные? — он ответил мягко, но твердо. — Когда тебе будет тяжело, когда ты будешь злиться или чувствовать себя одинокой, я буду тебя радовать. Буду крепко обнимать и вытирать твои слёзы.

— Даже если всё напрасно?

— С чего бы напрасно? Мы ведь сейчас вместе. — Тхэсоп широко улыбнулся и, резко перевернувшись, снова оказался сверху. — Ну, и вот это я тоже могу делать.

Он приподнял её бедра, заставил обхватить ногами свою талию и, выпрямившись, добавил:

— Кто знает? Вдруг ты настолько восхитишься моим мастерством, что поднимешь руки и скажешь: «Сдаюсь».

— Такого никогда не...

Слова застряли у неё в горле, сменившись стоном, когда он снова рывком вошёл в неё.

— В жизни всякое бывает, — прошептал Тхэсоп, не давая ей возразить, и склонился к ней. Мёнджун обвила руками его шею и закрыла глаза. Как ни странно, всё, что случилось днём, разом вылетело у неё из головы.

***

Выйдя из душа, он увидел, что она уже крепко спит. Он подхватил её под плечи, чтобы приподнять, и она послушно прильнула к нему.

Тхэсоп перенес её на кровать и бережно уложил. Накрыв её простыней, он принялся рассматривать её лицо. Издав тихий звук, похожий на стон, Мёнджун повернулась на бок и снова погрузилась в глубокий сон. Щёки её горели румянцем, а приоткрытые губы вздрагивали от ровного дыхания.

В нём вдруг проснулось озорство, и Тхэсоп легонько ткнул её пальцем в щёку. Затем коснулся верхней губы, чуть приподнятой посередине. Мёнджун, недовольная тем, что ей мешают, во сне нахмурилась и резко отвернулась. Он невольно усмехнулся.

Ему до безумия нравилось в ней всё: и то, как она иронично фыркает на его болтовню, и то, как с серьёзным видом просит больше никогда так не шутить. Нравилось, как после поцелуя она смущённо отводит взгляд, не зная, куда смотреть, а через мгновение уже весело поддразнивает его. Тхэсоп любил её невыносимо сильно.

Он долго смотрел на неё, а затем тихо вздохнул. Он сам предложил ей эту тайную связь, сам удержал её, но понимал: по сути, он почти ничего не может ей дать.

Любовь.

Как в словах старой песни — у него не было ничего, кроме любви. И надо же было такому случиться, что именно она оказалась совершенно бесполезной для женщины, которой он её отдавал.

О нём тоже всегда тянулся шлейф злых слухов, пусть и не таких сокрушительных, как о Мёнджун. Стоило молодой бедной женщине и пожилому богатому мужчине влюбиться друг в друга, как на них тут же вешали ярлык: это либо измена, либо охота за деньгами.

Истина никого не интересовала. То, что первая жена сбежала, бросив детей ради любовника, а вторая, на которой отец женился только ради воспитания этих детей, всего через год потребовала развода и половину имущества, со временем стёрлось из памяти людей. Для толпы мать всегда оставалась корыстной «хищницей», поспешившей родить ребенка, а отец — старым развратником.

В реальности же мать, хоть и была из бедной семьи с кучей малых братьев и сестёр, вовсе не была той жалкой и несчастной сироткой, что бросает учёбу из-за нужды. Она исступленно училась и при этом возила тележку с хоттоками, мечтая стать самой богатой женщиной на свете.

Говорили, у неё был железный характер: она и глазом не моргала, когда к палатке бабушки заявлялись бандиты-рэкетиры. Тётя всегда качала головой, вспоминая, как быстро и ловко мать пекла свои знаменитые на всю округу хоттоки.

Об отце же вспоминали как о человеке мягком. Даже когда первая жена сбежала с каким-то пастором секты, и когда вторая спустя год брака требовала отступные, он кротко шёл на уступки, приговаривая: «Видно, на то были причины».

Люди судачили, будто отцу просто сказочно везло с землёй и вложениями, но Тхэсоп видел: у него было поразительное чутьё на деньги и смелость в принятии решений. И хотя Тхэсопа это порой задевало, отец был настолько великодушен, что никогда не злословил о других.

Он столько раз слышал историю их знакомства, что она навязла у него в зубах.

Банк, с которым работал отец, обанкротился. Это было первое место работы матери. О ней шла слава как о толковом работнике, и отцу как раз нужен был бухгалтер в строительную фирму взамен ушедшего сотрудника, так что он её нанял.

Тогда же вторая жена, профукавшая две квартиры на неудачный бизнес, стала постоянно ошиваться в офисе отца, надеясь на воссоединение. Отец при одном её упоминании прятался в туалете, так что весь удар принимала на себя мать, работавшая бухгалтером.

Ходили слухи, будто законная жена вцепилась матери в волосы, но, по словам очевидца — самого отца, всё было ровно наоборот: это мать схватила ту женщину за патлы и во все горло закричала, что свернёт той шею, если она ещё хоть раз распустит руки. Отцу стоило больших трудов их разнять.

Озлобленная вторая жена во всем винила мать, распуская слухи, будто те давным-давно живут вместе и именно из-за неё их брак распался.

Никто точно не знал, когда именно «госпожа Квон» и «директор Ли» открылись друг другу. Гордая мать не спешила регистрировать брак даже после рождения Тхэсопа, а отец не считал нужным перед кем-то оправдываться.

Если родителям было всё равно, то Тхэсоп страдал. С самого детства он слышал, что он сын не своего отца. Клеймо «сына любовницы» тянулось за ним хвостом. Дети, подслушав разговоры взрослых, жестоко повторяли их ему в лицо.

Повзрослев, он втайне начал считать любовь чем-то безответственным. Она не была ни доброй, ни прекрасной — скорее эгоистичной. Возможно, самым эгоистичным из всех чувств. Достаточно было взглянуть на историю, чтобы понять, сколько зла творилось под её именем.

Мир твердил, что любовь способна всё преодолеть, но это было ложью. Простым самообманом влюбленных.

Любовь не в силах даже слухи утихомирить. И плоды её не так уж прекрасны: лишь один высокий и упрямый сын, да бесконечные обиды и раны.

Это не значило, что он отрицал любовь. Он не считал её игрой гормонов, ведь сам переживал это глупое чувство, которое будоражит душу и туманит разум, заставляя желать отдать за человека жизнь.

Просто Тхэсоп не верил в её всесилие. Есть раны, которые любовью не закрыть, и желания, что сильнее любого чувства.

Вся жизнь состояла из противоречий. Больше всего он ненавидел ярлык незаконнорожденного, но сам добровольно пошёл на интрижку. И теперь пытается изменить Мёнджун с помощью любви, в которой почти нет силы. Он горько усмехнулся и укрыл её одеялом.

— Фух.

Он выдохнул и потёр лицо ладонями. 

В возрасте, когда уже полагается знать, что любовь — это не смысл жизни, перед вами стоит глупец, решивший поверить в это чудо. 

«О Боже, помоги», — взмолился он неведомому богу.