Глава 50.0

До самого вечера следующего дня в квартире не появилось ни души. Мёнджун сплела аккуратную сеть из оправданий: дяде сказала, что у неё дежурит Джэён, а Джэён заверила, что за ней присматривает тётя. От Чонгюна, как и следовало ожидать, не было ни весточки.

Она запретила себе думать о нём. О том, что он чувствовал, когда двери лифта закрылись и он остался стоять там, снаружи. Думал ли он о ней? Думает ли сейчас? Это больше не имело значения.

Шатаясь от слабости, Мёнджун поднялась и открыла холодильник. Пусто — ничего, кроме минеральной воды. Аппетита не было вовсе, чувство голода будто атрофировалось вместе с желанием жить. И всё же есть было нужно хотя бы для того, чтобы принять лекарства.

Накинув пальто и захватив кошелек, она решила спуститься вниз, в торговые ряды на первом этаже, где была небольшая закусочная с кашами. Путь до лифта, который раньше занимал считанные секунды, теперь казался преодолением марафонской дистанции.

В кафе она заказала семь порций разной каши навынос и опустилась за пустой столик. Мёнджун достала телефон и принялась методично обзванивать список контактов. План был прост: расставить всё по своим местам.

Первой в списке была Джэён. 

— Да, онни, я хорошо поспала. Всё в порядке. Выйду на работу со следующего понедельника. Тётя так опекает меня, что даже неловко — шагу ступить не дает. Думаю, недели отдыха мне вполне хватит. Да, скучно просто лежать. Увидимся в понедельник.

Вторым был дядя. 

— Да, дядя, всё хорошо. Джэён-онни буквально заставляет меня есть, так что не переживайте. И сплю я много. Со следующей недели возвращаюсь к делам. Обещаю, не буду перенапрягаться. Загляну к вам в субботу, ближе к вечеру. Нет, не ждите специально, я позвоню перед выездом. И вы берегите здоровье.

Третьим, и самым важным, был отец Чонгюна. 

— Здравствуйте, это Мёнджун. Простите, что заставила вас волноваться. Да, я отдохнула, всё в порядке. Мы с оппой помирились. Видимо, слишком разнервничалась перед операцией... Да, обещаю, больше такого не повторится. Сейчас много дел: нужно заново всё подготовить к свадьбе. В этот раз я заставлю оппу попотеть и помогать мне во всём. Навещу вас в выходные. Нет-нет, Чонгюн заедет за мной, так что всё хорошо. До встречи.

Завершив звонки, она глубоко вздохнула, чувствуя тупую боль в районе рёбер. Она открыла ежедневник в телефоне и начала методично расписывать график. В субботу — к дяде. В воскресенье — в дом Чонгюна. В понедельник — в офис. Нужно заново выбрать банкетный зал, продать квартиру в Итхэвоне, которую мы планировали под семейное гнездо, и найти новое жилье.

«Найти жилье». Мёнджун долго смотрела на эти слова в заметках. Новая квартира должна быть роскошной. Огромная вилла, где двоим будет тесно от избытка пространства. Где-нибудь в районе для знаменитостей и элиты.

Свадьба будет ослепительной. Я утоплю зал в живых цветах, устрою пышный приём, на который не сможет попасть ни один случайный человек. Платье — самое дорогое из существующих. Кольцо — с огромным бриллиантом, чей блеск будет слепить глаза.

Лично приглашу репортёров из глянцевых журналов для эксклюзивного интервью. Рубрика «Интерьер дома молодоженов» подойдет идеально. Заголовок: «Гнездышко известного дизайнера». В тексте обязательно упомянуть: мой муж — Ким Чонгюн, глава департамента TP Electronics. Добавить, что свёкор-председатель души во мне не чает. И фото: мы с Чонгюном сидим за столом, пьём чай. Обязательно фото, где мы нежно держимся за руки.

Из раздумий её вывел голос официантки: 

— Ваш заказ готов.

Мёнджун взяла тяжелые пакеты и вышла на улицу. Резкий, холодный ветер тут же растрепал волосы. Тело, ставшее хрупким и чужим, больше не могло сопротивляться стихии. Даже этот легкий осенний сквозняк заставлял её дрожать от невыносимого, пробирающего до самых костей холода.

***

Она заперлась изнутри и провалилась в тяжелое забытье. Просыпаясь, через силу съедала немного каши, глотала таблетки и замирала на диване, ожидая, пока по венам разойдется лекарство. Сильные обезболивающие, которые врачи велели принимать лишь в крайнем случае, превращали её измученное тело в пустую оболочку, медленно тонувшую в недрах кровати. В тишине дома, ставшего похожим на склеп, Мёнджун спала, словно ушедший в глубокую спячку зверь.

Сны были густыми и липкими, будто черная тушь. Раз за разом она видела, как эта вязкая темнота поглощает её целиком. Мёнджун не пыталась искать в этом скрытый смысл — она просто списывала всё на действие лекарств и слабость, не желая тратить силы на лишние думы.

Иногда она замирала на зыбкой грани между сном и явью. В такие мгновения чернота вокруг становилась осязаемой, и Мёнджун переставала понимать: спит она или бодрствует, и где заканчивается она сама и начинается мрак. В этом странном оцепенении, когда казалось, что и она, и комната, и сама тьма превратились в нечто единое и неподвижное, она могла лежать часами, лишь изредка переворачиваясь на бок.

В эти минуты перед глазами невольно всплывал образ матери. Она видела её в доме дедушки в Чхонджу — как та лежала, с головой укутавшись в одеяло. Неужели мама чувствовала то же самое? Когда её пытались разбудить, она смотрела в пустоту отсутствующим взглядом и снова отворачивалась к стене. Должно быть, её тело тогда тоже напоминало пустой кувшин, в котором не осталось ничего, кроме гуляющего ветра. Когда нет сил даже на то, чтобы просто наполнить себя жизнью, остается только лежать.

Она едва заметно усмехнулась: если ей сейчас так плохо, хотя она даже не любила по-настоящему, то какую же муку терпела мать, отдавшая её отцу всю свою душу без остатка? Только теперь, пройдя через это, Мёнджун начала по-настоящему понимать её.

А ведь я тогда так злилась... Обижалась на маму за то, что та даже не могла меня причесать.

Прости меня, мамочка.

***

В вязкой темноте то и дело рождался гул, напоминающий мерные удары барабана. Сперва это был низкий, вибрирующий рокот, но мгновение спустя он превращался в тяжелый, глухой стук. Одурманенная лекарствами, Мёнджун металась в забытьи, и в угасающем сознании снова и снова отдавался этот призрачный бой.

Она приходила в себя мучительно долго. В комнате было темно, и Мёнджун никак не могла понять, какой сейчас час и сколько дней она провела в этой пустоте. Утро, вечер или глубокая ночь — всё слилось в бесцветный туман. Она просто лежала, глядя во мрак, и медленно моргала.

Динь-дон. Динь-дон. Так это звонок в дверь.

Тук. Тук. Кто-то настойчиво стучит.

— Мёнджуна...

Её звали. Голос пробивался сквозь липкую пелену сна. Неужели это ты? Или я всё еще сплю, и мне лишь чудится твой голос?

— Мёнджуна!

Отчетливый голос не был сном. Это был он — Тхэсоп. Едва осознав это, она с головой зарылась в одеяло, пытаясь отгородиться от настойчивого, проникающего в саму душу звука.

Но одеяло не спасало. Стены квартиры будто стали прозрачными: она слышала всё. Слышала, как в гостиной вибрирует оставленный телефон. Слышала, как он дергает ручку двери, как прислоняется спиной к косяку, а затем, тяжело вздохнув, опускается на пол прямо на пороге. Слышала сигналы приходящих сообщений и его голос, который раз за разом звал её, затягивая слоги: «Мён-джун-а…»

Странное, путанное чувство… Знать, что есть кто-то, кто придет, несмотря на просьбу не искать. Кто-то, кто не поверит сухому «всё в порядке» и захочет лично убедиться, так ли это на самом деле.

— Мёнджуна, ты там?

Сопротивляться было бесполезно — он не ушел бы. Она медленно поднялась и, пошатываясь, дошла до прихожей. Когда дверь распахнулась, в квартиру ворвался слепящий свет коридора, а вместе с ним — Тхэсоп.

— Ты всё-таки дома… Я уже бог знает что передумал, — выдохнул он с явным облегчением. 

— Я спала, не слышала. Зачем ты пришел? — она сощурилась, прикрывая глаза ладонью от непривычной яркости. 

— Пойдем ужинать.

Этот будничный, почти нелепый в такой момент тон заставил её на мгновение лишиться дара речи. 

— Я не голодна. 

— Одевайся и выходи. Я накормлю тебя чем-нибудь вкусным, — мягко, но настойчиво произнес он.

Мёнджун молча смотрела на него, пытаясь собраться с мыслями. Нельзя. Нельзя впускать его в свою жизнь еще глубже. Она и так уже отдала ему слишком много места в своем сердце, и если сдастся сейчас, у неё просто не останется сил его оттолкнуть. Лучше остаться в этой пустоте, в одиночестве, где никто не спрашивает о самочувствии. Только в холоде и тишине её ненависть к Чонгюну останется острой и верной, как лезвие ножа.

— Нет, я справлюсь сама. Нам не стоит обедать вместе, это плохая идея.

Она попыталась закрыть дверь, надеясь, что этого отказа будет достаточно. Но Тхэсоп ловко подставил ногу, преграждая путь. 

— Просто поедим, — повторил он, не отступая. 

— Уходи, со мной всё хорошо. И, пожалуйста… не приходи больше вот так, без предупреждения.

Её голос звучал колко, почти враждебно, но Тхэсоп лишь внимательнее вгляделся в её лицо. Перед ним стояла тень прежней Мёнджун — бледная, хрупкая, похожая на догорающую свечу, готовую погаснуть от малейшего сквозняка. Она исхудала так, что кожа обтянула кости, а в глазах не осталось ни искры жизни. В больнице она выглядела куда лучше, чем сейчас.

Внутри него вскипела глухая, неконтролируемая ярость. На неё — за то, что довела себя до этого состояния. На мир — за то, что оставил её одну. На самого себя. Стиснув зубы, он заговорил, чеканя каждое слово:

— И это ты называешь «всё хорошо»? Если бы ты брала трубку, я бы не пришел. Если бы ответила хоть на одно сообщение, я бы остался дома. Я звонил твоему двоюродному брату — он сказал, что за тобой присматривает коллега. Позвонил этой коллеге — та заверила, что ты с тётей. Никто, Мёнджун, никто из них понятия не имеет, как ты и где!

Тхэсоп не кричал, но в его голосе вибрировал с трудом сдерживаемый гнев. В конце концов он не выдержал и добавил с едкой горечью: 

— И твой хваленый жених, конечно же, тоже не соизволил здесь появиться.

— Он приходил, — бросила она, словно этот довод мог что-то изменить. 

— Приходил? — Тхэсоп горько усмехнулся. — И после его визита ты в таком виде?

Они замерли, сверля друг друга взглядами в напряженной тишине. 

— Просто поужинай со мной, — уже тише попросил он. — И я уйду.

Его упрямство было непрошибаемым. Мёнджун хотела что-то ответить, но не нашла слов. И тут он неожиданно протянул руку. Прежде чем она успела отпрянуть, большая, теплая ладонь коснулась её щеки.

— Посмотри на себя… У меня сердце кровью обливается, когда я вижу тебя такой. 

Эта неожиданная нежность стала последней каплей. Ледяная броня, которую Мёнджун так тщательно выстраивала последние дни, с треском рухнула. Она зажмурилась, чувствуя, как к горлу подкатывает ком, а воля окончательно покидает её.