Глава 34.0

В пять часов вечера Чхве Мунгю, зевая, открыл дверь дежурной комнаты. Он думал немного вздремнуть, если до ужина не будет вызовов. Потирая глаза, он вошёл внутрь и увидел, что на кровати лежит Тхэсоп. Тот закинул ногу на ногу и, подложив руку под голову, безучастно смотрел в потолок. 

— Хён, что вы делаете? — спросил он.

Тхэсоп, не отрывая взгляда от потолка, скользнул глазами в сторону Мунгю. Потом снова уставился вверх.

— Ничего.

Что это? Откуда это чувство дежавю? Мунгю почесал голову, пытаясь понять, не повторяется ли сейчас уже знакомая сцена. Казалось, когда-то он уже вёл такой разговор — но было ли это наяву или во сне, он не помнил. Впрочем, неважно. Он зевнул и плюхнулся на кровать напротив.

— Мунгю.

— Да-а?

— Это, оказывается, тяжело.

— Что именно?

— Ничего не делать.

— Ну, это потому что вы…

У тебя, четверокурсника, нет никакой черновой работы, только операции по расписанию, да и то скоро и они закончатся. Ты же не второкурсник вроде меня, у которого куча поручений, дежурства в реанимации, оформления документов. Для меня поспать хоть полчаса — уже роскошь.

Мунгю проглотил слова, уже подступившие к горлу.

— Чего замолчал?

— Видите ли… чтобы мозг отдыхал и мог вот так «зависать», его сначала нужно перегрузить. А у вас, хён, перегрузка редко случается.

— «Перегрузка…» — пробормотал Тхэсоп.

Перегрузка… Это состояние превышения лимита? Если так, то он был в нём с того дня, когда взгляд Мёнджун пронзил ему грудь. Он думал о ней с той ночи, когда она с пылающим взглядом спросила: «Ты слышал?»

На рассвете, утром, вечером, ночью, на улице, в больнице, в машине — когда он моргал, когда отводил взгляд, когда шёл по дороге, когда пил воду, её взгляд всплывал в памяти, и под рёбрами тянуло ноющей болью.

Это был не интерес к старой школьной подруге, и не праздное любопытство из-за случайно подслушанного скандала. Слишком ясным и чётким было чувство к Мёнджун, чтобы оборачивать его в такую жалкую обёртку. То были чувства к женщине.

Тхэсоп никогда не верил в слова «я и сам не знаю, что у меня на душе». Как можно не знать? Просто делаешь вид, что не знаешь. Он беспокоился, что ей больно, что она может пострадать, но в то же время чувствовал радость. Даже если радоваться чужому несчастью — крайне подло, он не мог отрицать, что действительно испытывал такие чувства. Разрушенный брак Мёнджун означал по крайней мере одно — у него появилась возможность.

Он решил, что должен подождать. Он уже проходил через это однажды. Допустил ошибку юного и неопытного мальчишки, который считал, что утешение — единственная форма заботы. Теперь он знал, что спрашивать искалеченного человека «не больно ли?», «где и как сильно болит?», «как ты так покалечился?» — бестактно. Поэтому он собирался ждать, пока Мёнджун встанет на ноги.

Но он не мог стереть тот пустой взгляд, которым она смотрела на него, когда он вошёл в палату. От вида женщины, от которой, казалось, осталась одна оболочка, тихо сидящей на месте, сердце глухо ухнуло вниз. Мёнджун говорила, что они расстались, и старалась держаться спокойно, но в её глазах погас свет.

Ему было противно от самого себя, думавшего о «новой возможности», когда она погружалась в бездонную пучину. Это был не тот этап, на котором вообще можно говорить о симпатии. Мысль о том, что он ждёт подходящего момента, чтобы заигрывать с женщиной в таком состоянии, вызывала отвращение к самому себе.

Ему было всё равно на собственные чувства — он хотел вернуть к жизни ту Мёнджун, от которой осталась лишь оболочка. Хотел снова зажечь свет в потухших глазах. Хотел защитить её, чтобы никто и ничто больше не смогло причинить ей боль.

Но он не решался подойти слишком поспешно, и потому так и не сделал ничего.

— Как-то странно, — сказал Мунгю, растянувшись на кровати напротив.

— Что именно?

— Впервые вижу, как вы просто лежите без дела.

— Парень, я тут столько слюны во сне оставил, что хоть ведро выноси.

— Вот именно. Вы либо спали, либо что-то делали, но вот так лежать и просто пялиться в пустоту — такого не было.

Если задуматься, и правда. В жизни у него почти всегда были чёткие желания, и двигаться к цели он предпочитал максимально эффективно. Когда бегал — любил мчаться изо всех сил, когда учился — нравилось состояние, когда голова раскалялась так, будто из неё вот-вот пойдёт пар. Когда всё тело, весь разум работали на полную, устремляясь к одной цели, — тогда он чувствовал себя по-настоящему живым.

— Тяжело, ох как тяжело, — пробормотал Тхэсоп, осознав, что иногда ничего не делать гораздо труднее, чем что-то делать. — Пойдём есть.

Он легонько пнул Мунгю по голени. Тот, сонно спросив, который час, услышал «шесть тридцать» и тут же подскочил. Он ещё толком не открыл глаза, а уже нащупывал телефон, и Тхэсоп сказал:

— Два вызова из приёмного покоя. Три из отделения. Всё это я лично разрулил.

Мунгю глубоко выдохнул, а на его веках всё ещё тяжёлым слоем висел сон.

— Пойдём, поедим супа с манду.

— Может, возьмём с собой?

— Людей, наверное, всё равно нет. Спустимся и поедим там. Заодно на обратном пути купим чего-нибудь к чаю.

Тхэсоп закинул руку Мунгю на плечи и навалился всем весом. Мунгю охнул и, пошатываясь, пробормотал, что ему вообще-то тяжело.

Спустившись в подземный фудкорт, они устроились в корейском ресторанчике и заказали один суп с манду и тушёную скумбрию. Мунгю налил воду в стакан и подвинул его к Тхэсопу.

— Завтра у тебя выходной? — спросил он.

— Ага. В этот раз хочу заняться стиркой. От одежды уже тряпками воняет, фу. А у вас завтра операция, хён?

Но ответа не последовало. Мунгю поднял голову и увидел, что Тхэсоп пристально смотрит на какую-то пациентку, входящую в кафе.

Она оглядела зал у входа, и в тот момент, когда их взгляды встретились, очень слабо улыбнулась, ограничившись этим знаком приветствия. Затем отвела взгляд и села у окна справа, поближе к входу.

— Хён.

Тишина.

— Хён.

— А?..

Он отозвался лишь со второго раза. И то с запозданием. Более того, отвечая, он продолжал смотреть на женщину. За три года знакомства с Тхэсопом Мунгю видел его таким впервые, но это выглядело настолько в стиле Тхэсопа, что удивления не вызывало. Просто теперь он знал, какими глазами этот человек смотрит на «женщину».

— Я возьму с собой и поднимусь наверх, хён.

— Давай.

Он мог бы из вежливости предложить поесть вместе, но нет! Сразу подскочил, во даёт. Глядя в спину Тхэсопа, направляющегося к пациентке, Мунгю покачал головой.

— Что заказала? — отодвигая стул, спросил Тхэсоп. Услышав, что тушёную капусту, он как ни в чём не бывало сказал, что взял суп с манду, и сел напротив.

— А твой коллега?

— Взял с собой. Не обращай внимания. А чего мне не позвонила?

Мёнджун неловко улыбнулась. Она как раз думала, как сказать, что хотела спокойно поесть в одиночестве, когда Тхэсоп вытащил из переднего кармана ручку и быстро написал номер на салфетке.

— Мой номер. Звони, если понадобится.

Она подумала, что такого случая не будет, но салфетку взяла. Тхэсоп налил воду и подвинул стакан к ней.

— Я ведь раньше у тебя из ланч-бокса гарниры постоянно таскал. До сих пор помню, как ты смотрела на меня выпученными глазами: «Эй, Тхэсоп!» — он приставил указательный палец к внешнему уголку глаза и резко приподнял его, передразнивая писклявым голосом.

— Когда я так глаза вытаращивала?

— В бонго сидела, наушники плотно в уши воткнула, вся из себя такая важная.

— Не придумывай. 

Пока они препирались, принесли суп. В бурлящем белом бульоне лежали три больших манду, сверху щедро посыпанные зелёным луком. Тхэсоп высыпал рис в суп, а затем положил один пельмень в пустую пиалу и протянул Мёнджун.

— Это в счёт тех гарниров, что я у тебя стырил.

— Ешь сам. Моё тоже принесут.

— Ты же любишь манду.

— Откуда ты знаешь?

— И правда. Откуда бы мне знать. Горячо. Подуть не забудь.

Тхэсоп кивнул, мол, ешь, и она взяла ложку. Разрезая манду, она увидела, как поднимается белый пар. Отправив кусочек в рот, она вдруг почувствовала, как глаза налились жаром, и опустила голову.

«Ты же любишь здесь манду».

Старенькая пельменная с облезшей вывеской, переулок в Самгакчи, по которому она шла с Чонгюном, признание, не похожее на признание, её собственная уверенность, когда она сказала: «Оппа не причинит мне боли» — всё это нахлынуло разом.

Она наклонила голову и, глубоко дыша, проглотила слёзы. Я была уверена, что мне не сделают больно. Неужели это расплата за ту гордыню? Результат того, что я принимала его как должное? Это наказание за самоуверенность, за то, что решила: «Он не из тех, кто причинит боль»?

— Тушёная капуста готова.

Она медленно подняла голову, принимая поднос от официанта. Тхэсоп протянул руку и открыл крышку с рисом. Она не плакала, но покрасневшие глаза он наверняка заметил. Она слишком часто показывала ему неприглядную сторону себя, и теперь даже стыдно не было.

— Ешь, пока не остыло.

Тхэсоп смотрел так, будто всё понимал, и всё же не спрашивал. Не спрашивал ни о чём. За это она была благодарна — и за это же ненавидела. Поковырявшись в тушёной капусте, Мёнджун вдруг выпалила:

— Почему именно ты?

Тхэсоп поднял глаза и посмотрел на неё. Взгляд прямой, острый. Хочется спросить: «Почему ты?» Я хочу жить спокойно, так почему ты здесь? Почему ты, хранящий в себе все мои болезненные моменты?

— Из всех врачей оперировать должен именно ты. Неловко. Фу, после выписки надо бежать, не оглядываясь.

Она, прикрываясь шуткой, сказала то, что было правдой, и ушла от его прямого взгляда. Шутка вышла плоской: Тхэсоп не улыбнулся, а Мёнджун через силу запихнула в рот рассыпчатый рис. Была ночь, и на небе взошла круглая луна.

***

Она помнила…

Синяк на тыльной стороне запястья — из-за того, что не сразу нашли вену.

Дребезжащий звук колёс, который она слышала, лёжа на каталке, и бледный больничный потолок с люминесцентными лампами, проплывающими одна за другой.

Вход в операционную и яркий свет.

От этого входа — дальше, внутрь, всё глубже.

Дверь открывается, и ещё раз, и ещё.

Донсон, которая шла следом до самой операционной и говорила не волноваться,
и её рука, в которой ощущалось тепло.

Писк работающих аппаратов и неожиданно много людей в халатах.

И среди них — особенно отчётливо видевшийся Тхэсоп, и его глаза над зелёной маской, изогнувшиеся полумесяцем, словно уверяющие, что всё будет хорошо.

А когда сознание вернулось…

Детский плач и ужасная боль в горле.

Медсёстры, казавшиеся далёкими, недосягаемыми.

Внезапный приступ тошноты — поворот головы и рвота.

Унижение в тот миг, когда рвотные массы потекли по углу рта.

Невозможность сказать: «Мне плохо, посмотрите», — только слабое шевеление пальцев.

Слёзы, пролитые от обиды, усталости и боли.

И тогда кто-то вытер ей рот, переодел, сказал: «Всё хорошо».

Прикосновение горячей руки ко лбу, шёпот: «Холодно… холодно…»

И воспоминание о том, как, поняв, что эта рука принадлежит Тхэсопу,
она расплакалась от облегчения.

Такие вот воспоминания.