Глава 46.0

Взгляд Мёнджун застыл на белоснежной коробочке в руках Чонгюна. 

— Ха... ха-ха... Ха-ха-ха-ха! — она разразилась смехом, больше похожим на рыдание, перешедшее в затяжной крик. — Вон! Убирайтесь вон!!

Воздуха не хватало. Казалось, из лёгких вместе с дыханием поднимается металлический, кровавый запах и подступает к самому горлу. Боль в груди была такой, что она вцепилась в больничную рубашку, содрогаясь в приступе кашля. Каждый приступ отзывался жгучей мукой в месте, где едва успели срастись швы. Сквозь пелену она слышала, как Чонгюн зовёт на помощь и как в палату вбегает медсестра.

— Госпожа Ли Мёнджун, вы слышите меня? Госпожа Ли Мёнджун! Прошу всех выйти!

Ответить она не смогла. Из груди вырывался только надсадный, пропитанный кровью кашель. В ту минуту она хотела только одного: чтобы её сердце наконец не выдержало и разорвалось вдребезги.

****

Кто-то из медсестер связался с Донсон, и та вскоре примчалась к ней. Судя по её взгляду, она уже всё знала. На вопрос «Ты как?» Мёнджун качнула головой, а Донсон тихо ответила: «Глупый вопрос, конечно, тебе плохо».

Мёнджун горько усмехнулась. Прижавшись к невестке, которая молча обнимала её за плечи, она лишь попросила об одном: «Мне так стыдно и тошно, онни... Пожалуйста, сделай так, чтобы об этом не болтали».

В палате воцарилась тишина. Прошёл час с тех пор, как она осталась одна. Мёнджун полулежала, откинувшись на спинку кровати, и старалась просто дышать. Она знала: стоит лишь приподнять завесу самообладания, и под ней обнаружится кипящий ад. Поэтому она сознательно вытравливала из головы все мысли, боясь утонуть в водовороте собственных чувств.

Мама говорила так: во время духовных упражнений, когда одолевают лишние мысли, она представляла, будто стоит между раскалёнными докрасна железными плитами. Когда эти плиты сходятся, тебя больше нет. Нет ни боли, ни печали, ни страдания. Лишь пустота. Потому что всё — и горе, и мука — идёт от «я». Нет «меня» — нет и страданий. Все эти чувства лишь призраки, созданные человеческим разумом.

И Мёнджун представляла. Представляла, как горит в огне. Как падает в лаву. Как её придавливает машина, как взрывается бомба, как железные плиты смыкаются и дробят тело, как раскалывается Земля, как гаснет Вселенная. 

***

[Мёнджуна, ты в порядке?]

[Я ещё в больнице. Можно зайду ненадолго?]

[Я буквально на минуту.]

Сообщения от Чонгюна приходили каждые десять минут. Сколько бы она ни обрушивала на себя раскалённые плиты, сколько бы раз ни бросала себя в лаву, дрожащая вибрация телефона всякий раз возвращала её в реальность.

— Мёнджуна.

Это был его голос за дверью. Она не ответила. Дверь приоткрылась, и в образовавшуюся щель показалось лицо Чонгюна. Мёнджун безучастно смотрела, как он осторожно входит. И вдруг её накрыло дежавю.

Когда-то это уже было. Он точно так же приходил с виноватым лицом, приносил мои любимые сладости, а я... я душила в себе мысли, убивала чувства, затаптывала тлеющее в сердце пламя и слушала. Слушала его жалкие оправдания.

— Прости. Я и представить не мог, что Соль придёт сюда. Видимо, ей было так неловко, что она решилась на этот опрометчивый шаг. Я уже отчитал её как следует.

— Зачем ты пришёл, — голос Мёнджун звучал бесцветно.

Чонгюн пододвинул стул и сел. 

— Отец в последнее время сильно переживает. И из-за нас, и из-за дел компании. Он занят, не может прийти, но давно говорил, чтобы я тебя навестил, раз операция такая серьёзная. Я сам не хотел идти, совесть мучила, но потом подумал, что всё-таки стоит. Мёнджун, мы ведь почти как семья...

— Оппа, — тихо произнесла она. 

— А? — он с надеждой заглянул ей в глаза.

— «Оппа», — она холодно улыбнулась. — Именно так назвала тебя Юн Соль. Прямо здесь, при мне.

— А, это... 

— Я же предупреждала: не трогайте меня. Я терпела, подавляла в себе всё, что могла. Я хотела отпустить тебя красиво и тихо, ради тех лет, что мы провели вместе — даже когда не были парой, а просто дружили. Как ты и сказал, ради того, что мы были «как семья». Поэтому я и сказала: не трогай. Сделаешь ещё шаг — и я не знаю, что сделаю сама.

— Да... было такое, — пробормотал он. 

— И что же? — её голос стал пугающе низким. — Ты приводишь её ко мне? Она надевает такое же кольцо, как у меня, и приносит торт из моей любимой кондитерской?

Мама, я не могу умереть, как бы ни старалась. Улыбочка Юн Соль и это кольцо будут преследовать меня всю жизнь. Чем сильнее я пытаюсь стереть это из памяти, тем глубже оно въедается, проникая даже в мои сны.

— Ты и твоя мать, вы не подавали признаков жизни, пока я готовилась к операции и лежала в больнице, и вдруг прибежали вчера и сегодня, места себе не находя. Рассказать, почему? Неужели есть хоть кто-то, кто не понимает, что тебе нужны мои акции? Ты даже не смог дождаться моей выписки. У вас вообще есть совесть? Хоть что-то человеческое?

Если бы она кричала или плакала, Чонгюну было бы легче. Но этот монотонный, лихорадочный шепот пугал — она казалась безумной. Гнев явно лишил её рассудка.

Ещё на парковке, когда он отправил Соль прочь, ему казалось, что ситуацию ещё можно как-то уладить. Он был в ярости от её выходки: как можно было явиться в больницу в такой критический момент? Он кричал на неё, спрашивал, понимает ли она вообще, где можно появляться, а где нет. Соль же разрыдалась.

«Я просто хотела извиниться... Мне было так неловко, что я счастлива, а она... Думала, зайду на минутку. Я знала про операцию, знала, что у неё никого нет, даже тебя... Оппа, прости, я сглупила. Вдруг из-за меня у тебя будут проблемы?»

Чонгюн, хоть и злился, надеялся, что искренние извинения всё исправят. Мёнджун ведь всегда была такой отходчивой. Но сейчас, глядя на неё, он впервые ощутил настоящий, ледяной ужас. Даже когда она узнала об измене, от неё не веяло таким холодом.

— Похоже… я ошибалась. Да. Я неправильно всё понимала, — пробормотала она. А потом, глядя на него, приказала: — Позови Юн Соль.

****

— Госпожа Мёнджун, простите. Мне правда так жаль…

Она даже не взглянула на Соль, которая вошла в палату с лицом, полным притворного сострадания.

Ким Чонгюн, я просила у тебя немногого. Как бы ни горело внутри, как бы ни гнило моё сердце из-за вас, я хотела сохранить себя. Хотя бы перед ней сохранить остатки достоинства. Пусть это была лишь тонкая, хрупкая корка льда, я держалась за неё изо всех сил. Я молчала, берегла тебя, ничтожество, только ради того, чтобы не пасть самой.

Всего один слой.

И даже этот последний ты не смог мне сохранить.

— Ким Чонгюн. Даю тебе один день, чтобы расстаться с этой женщиной.

— Мёнджун?.. — он осекся. 

— Завтра я выписываюсь. Приедешь за мной. И не опаздывай.

— О чём ты... что это значит? 

— Не понимаешь? Тебе же нужны мои акции. Так вот — убери её с глаз долой.

Глаза Соль округлились. Она не верила своим ушам.

Юн Соль, ты перешла черту. Торт, кольцо — это ещё можно списать на желание уколоть меня, потешить своё эго. Но слова о моем отце? О том, что он хотел уберечь меня от судьбы матери? Не смеши меня. Я не буду жить как мама. Терпеть, уступать, страдать в одиночку и рыдать в подушку? Размечталась. Раз мне ничего не досталось, то и тебе не видать. Ты будешь жить как твоя мать. Всю жизнь — лишь любовница, «вторая», тень. Я сама превращу твою жизнь в ад.

— Отцу я скажу, что мы поссорились из-за подготовки к свадьбе. Что я стала нервной. А теперь убери её отсюда, — ледяным тоном бросила Мёнджун.

По лицу Чонгюна пробежал панический ужас. Он побледнел.

Как же просто оказалось дёргать за ниточки. И почему я была такой дурой? Больше я этого не допущу. Не хочу, чтобы вы были счастливы. Не хочу видеть ваше торжество. Почему только я должна страдать? Вы ведёте себя так нагло, так почему я должна уступать?

— Это… эм… Мёнджун, ты сейчас просто злишься…

— Конечно, злюсь. И могу в гневе продать акции. А могу — выйти за тебя. Почему бы и нет? Я же говорила: сама не знаю, что сотворю.

Она видела, как у Соль задрожали плечи. Видела, как в глазах проступает тщательно скрываемая злоба. Ну что, теперь ты чувствуешь то же самое? Тебе ведь было весело смотреть, как я схожу с ума от боли?

— Что? Не хочешь с ней расставаться? — прищурилась Мёнджун. 

— Это неправильно. Между нами всё давно кончено.

— Если не хочешь — так и скажи. Скажи: «Мне плевать на акции, делай что хочешь». И тогда я их просто продам. 

— Мёнджун…

Ты этого не скажешь. Не сможешь. Я знаю тебя как облупленного, Ким Чонгюн. С детства ты был мягким и слабым. Да, именно таким. Я думала, ты просто добрый и из-за этого терпишь убытки. Теперь понимаю: дело не в доброте. Ты эгоист и трус. Ты готов терпеть, лишь бы не потерять то, что уже держишь в руках. Ты ничего не можешь отпустить. Жалкий трус, который до смерти боится родного отца.

Мёнджун смотрела на него с откровенным презрением.

— Я всё сказала. Уведи её.

Она вела себя так, будто Соль вообще не существовало в пространстве. 

— Оглох? Убери. Её. С глаз. Моих.

— Соль, давай выйдем.

— Погоди, оппа... 

— Сначала выйдем.

— Отпусти. Мне нужно кое-что сказать ей!

Мёнджун слышала их перепалку, но не слушала. Она не смотрела, как Чонгюн силой выталкивает Соль за дверь. Она просто глядела в окно, на небо.

На осеннее небо — прозрачное, холодное, как битое стекло.

Мамочка, ты ошибалась. Тебе не стоило прятаться под одеялом и плакать. Нужно было вцепиться Чхве Гымджу в волосы. Бить отца, пока не остынет ярость. Втоптать их обоих в грязь, чтобы о какой-то «великой любви века» и речи не шло. Чтобы их история осталась грязной, отвратительной изменой. 

Нужно было держать его за горло и не отпускать. Развод? Нельзя было давать ему развод. Нужно было выжать из него всю кровь, но не отдавать его ей. Тогда... тогда тебе не пришлось бы мучиться годами от невозможности простить. Не пришлось бы воображать раскалённые плиты и убивать себя заживо. Скитаться, искать спасения в служении и медитациях, не пришлось бы оставлять меня одну и умирать в чужой, далёкой стране. Сейчас мы могли бы вместе ходить по магазинам и смеяться.

 Я буду бороться, мама. Сделаю им больнее, чем больно мне. Сломаю их сильнее, чем сломана сама. Пусть я сама сгорю, мне плевать. Если смогу их растоптать — я вытерплю всё.

Мамочка, я не буду жить как ты.

Осеннее солнце ярко сияло, разливаясь по синему небу. Свет резал глаза, и Мёнджун медленно закрыла их.