Глава 49.0

Чонгюн появился в одиннадцать.

[В двенадцать. Не опаздывай.]

Отправив короткое сообщение, Мёнджун посмотрела на часы. Тогда было девять, сейчас — одиннадцать. Она вдруг задумалась: а он когда-нибудь слушал её так же беспрекословно?

Пожалуй, да. До того как они решили пожениться. До того как стали смотреть друг на друга как мужчина и женщина. Когда посреди зимы ей вдруг до одури хотелось ледяного патбинсу, или когда хотелось выпить, но не в одиночестве, — в такие моменты, пару раз в год, она звала Чонгюна.

Было время, когда они ничего не требовали друг от друга. Он никогда не ворчал из-за её внезапных звонков, а она, выслушивая очередное нытьё вечно тревожного и раздражительного Чонгюна, лишь похлопывала его по плечу и беззаботно улыбалась: «Ну и что мне с тобой делать, оппа?».

Когда она приняла протянутую им руку, то думала, что так будет всегда. Что они проживут жизнь как друзья, как брат с сестрой — мирно и спокойно. Без потрясений, без драм, плавно катясь вперёд, словно велосипедное колесо по ровной дороге. 

Можно ли вернуться в то время? В те дни, когда не было любви, но не было и ненависти.

Нет. Прошлое не вернуть. Любые попытки повернуть время вспять обречены на провал. Осталось лишь будущее, которое я не позволю у себя отнять. Светлого прошлого, которое можно было бы воскресить, больше не существует. 

Мёнджун посмотрела Чонгюну в лицо и сухо произнесла:

— Таблетки мне выдали, вещи собраны, выписка оформлена. Осталось только спуститься и забрать документы для страховки.

— Нам нужно поговорить, — Чонгюн удержал её на месте. На его измождённом лице читалась крайняя усталость.

— О чём?

— О нас.

— О ком «о нас»? — усмехнулась она. — О тебе и Юн Соль? Или о нас с тобой?

«Мы». Когда-то ей казалось совершенно естественным, что они связаны этим словом. Она и представить не могла, что в этом «мы» всегда была абсолютно одна.

— Не язви. Я знаю, почему ты так себя ведёшь, — тяжело вздохнул он. — И понимаю, что ты злишься. Но так нельзя.

— Что именно «нельзя»?

Чонгюн смотрел на холодную, колючую женщину. Вчерашний день тянулся для него словно год. Выслушав оскорбления Мёнджун, Соль рыдала, дрожа всем телом, и корила Чонгюна: «Неужели любовь — это такое преступление, за которое приходится терпеть подобные унижения?».

Но она всё равно переживала за них обоих. Говорила, что совершенно не понимает Мёнджун: зачем цепляться за брак, в котором осталась лишь ненависть и который неизбежно их погубит? Твердила, что беспокоится не только о нём, но и о Мёнджун — не хочет, чтобы та сломала себе жизнь из-за мимолётной жажды мести. Соль дошла до того, что предложила ему разойтись: если они с бывшей невестой смогут всё забыть и стать по-настоящему счастливыми в браке, она уйдет от него. Заявила, что готова принять всю боль на себя, лишь бы они были счастливы.

Слушая эти речи, Чонгюн окончательно убедился: так жить нельзя. Мёнджун никогда ничего не забудет. Если бы она умела прощать и отпускать, то не осталась бы равнодушной даже к смерти собственного отца. Люди Ли Джинхёна связывались с ней бессчётное количество раз, но Мёнджун так и не согласилась на встречу.

И сейчас, с этим самым ледяным сердцем, она упрямо требовала, чтобы он остался с ней. Собиралась выбрать жизнь, в которой они будут изо дня в день вонзать друг в друга ножи. Чонгюн, схватившись за раскалывающуюся голову, просидел всю ночь в кабинете, пытаясь разложить мысли по полочкам.

Компания, Мёнджун, Соль, мать, отец, акции, брак, будущее.

Что из этого он хочет сохранить? И чем готов пожертвовать?

***

Он совершенно не хотел возвращаться к ней. Ему не нужна была даже та, прежняя Мёнджун, что уж говорить о нынешней — о ней и речи быть не могло. Глядя ей в глаза, он заговорил на удивление ровно и спокойно:

— Ты ведь не сможешь меня простить. Каждый раз, глядя на меня, будешь вспоминать Соль и изводить себя. Твоё сердце превратится в лезвие, которым ты будешь изо дня в день полосовать меня упрёками. А я… я возненавижу тебя за то, что ты насильно втянула нас в этот брак.

Если они поженятся на таких условиях, Мёнджун неизбежно будет несчастна. Этот союз не принесет ничего, кроме боли, им троим. Как бы жестоко это ни звучало, но их с Мёнджун отношения уже мертвы, и единственным близким человеком для него осталась Соль.

Мёнджун, выбранная по холодному расчету, и Соль, к которой тянулось всё его существо. Мёнджун, рядом с которой он чувствовал себя ничтожеством, и Соль, дарившая ему крылья. Чаша весов в его сердце уже давно перевесила.

Единственной реальной проблемой оставались компания и акции, но угрозы Мёнджун пока казались ему пустым звуком. Связь между их семьями строилась на куда более прочном фундаменте, чем их помолвка — на отношениях с отцом, разрушить которые было не так-то просто.

— Знаешь, оппа… — нарушила она молчание. — Иногда я забываю, что ты умный человек. Если ты всё так прекрасно понимаешь, зачем ты это сделал? Зачем довел всё до такого кошмара?

Действительно, как всё дошло до этого? Он и сам не знал ответа. Ему казалось, что каждый раз, балансируя между неведением Соль и неведением Мёнджун, он просто выбирал наименьшее из зол.

— Ты не поверишь, но я не хотел делать тебе больно. Твои надежды, твои ожидания от этого брака, твои мечты — всё это давило на меня неподъемным грузом, но я честно пытался вытерпеть. Если бы ты так ничего и не узнала, мы бы со временем просто разошлись сами.

— Ну уж нет, — она презрительно хмыкнула. — Ты бы со мной не расстался. Зачем уходить, если я ни о чем не подозреваю? Ты бы и дальше жил ради этого адреналина, надеясь, что не попадёшься. Упивался бы своей значимостью, играя в безупречного мужчину, у которого где-то в глубине души есть неразрешимая, трагическая тайна. Искренне бы верил, что эта ложь — забота обо мне, любовь к ней и показатель твоей исключительности.

Каждое её слово било точно в цель. Чонгюн смотрел на неё с окаменевшим лицом. Да. Именно за это я тебя и ненавижу. За то, что ты отказываешься быть слепой. За то, что своими пронзительными глазами видишь всё самое жалкое и грязное, что я прячу внутри, и безжалостно вытаскиваешь это на свет.

— Выбирай выражения, — процедил он. — Думаешь, я не мучился? Мне было так же тяжело, как и тебе сейчас. 

— «Мучился»? Какая поразительная наглость, — с искренним недоумением бросила она.

Лицо Чонгюна стало ледяным. 

— Все люди наглые. Все эгоистичны и все трусливы. Ты ведь тоже выбрала меня именно поэтому? Я был для тебя безопасным убежищем. Удобным и покладистым вариантом.

Мёнджун издала короткий, горький смешок: 

— Не строй из себя жертву, которую силком потащили под венец. Ты первым предложил мне брак, это был наш общий выбор. Да, мы стали друг для друга щитом, но я верила тебе. Не потому, что испытывала к тебе какую-то там жалкую любовь, а просто потому, что это был ты. Я думала: «Уж этот человек точно не вонзит мне нож в спину! Он не опустится до такой низости!». У меня была хоть какая-то вера в тебя!

Её голос срывался на крик. Заметив это, она глубоко, судорожно вздохнула, пытаясь взять эмоции под контроль — ей самой была противна эта потеря самообладания. Чонгюн же смотрел на неё и ясно видел их будущее. Каждая минута, проведенная вместе, будет выглядеть именно так. Бесконечная, выматывающая война на истощение. От одной этой мысли на него накатывала глухая усталость.

— Знаешь, что я скажу? Я хотел, чтобы ты нашла кого-то другого. Надеялся, что в какой-то момент ты устанешь от всего этого и сама отпустишь меня. С каждым днем, приближавшим нашу свадьбу, мне становилось всё труднее дышать, словно на шее затягивали петлю. Мы не подходили друг другу с самого начала. Наши пути разошлись давным-давно. И ты прекрасно это знаешь.

Мёнджун не могла отрицать: оказавшись в жестких рамках подготовки к свадьбе, она тоже чувствовала фальшь. Чонгюн вечно ходил с отрешенным видом, всем своим видом показывая: «Делай как знаешь». А стоило ей заикнуться о совместных планах, тут же отгораживался стеной отговорок об усталости.

Как идиотка, я списывала всё на предсвадебный мандраж или стресс, пыталась войти в положение, окружить его заботой, даже не подозревая, что это была банальная измена. И теперь он смеет винить во всём меня? Просто немыслимо.

— Ах, так наши пути «разошлись давным-давно»? Можно я рассмеюсь тебе в лицо? Оппа, такие вещи нужно было говорить три года назад! Два года назад! Год назад! До того как я начала искать зал для торжества! Ты должен был сказать это в те бесчисленные моменты, когда наши пути «расходились»! Когда ты снова встретил свою драгоценную Юн Соль и твоё сердце дрогнуло! В ту ночь, когда ты бросил меня одну! Кто из нас просрал все эти шансы?! А теперь ты заявляешь, что мы с самого начала не подходили друг другу? Что ты больше так не можешь? А кто дал тебе право решать за нас двоих?!

Мёнджун резко поднялась. Намертво вцепившись в ручку чемодана, она зашагала к выходу. Чонгюн бросился следом и схватил её за запястье.

— Мы оба будем несчастны! Не принимай идиотских решений, не ломай себе жизнь только из-за злости. Я говорю это ради тебя, а не ради себя.

Она с силой вырвала руку. 

— Не смеши меня. Если бы ты хоть немного, хоть на каплю заботился обо мне, ты бы нашел время на один-единственный звонок после нашего разрыва. Спросил бы, как я себя чувствую! А если кишка тонка звонить — написал бы жалкое сообщение! «Как прошла операция?» — если бы ты спросил об этом хотя бы раз, я бы не довела всё до этого!

— Я не хочу тебя ненавидеть, не хочу, чтобы ты так опускалась. И сейчас я говорю не как твой бывший жених, а просто как человек, который знал тебя много лет. Можешь презирать меня, бить, пока руки не сотрутся, но давай не будем так глупо портить жизнь себе и друг другу.

Мёнджун посмотрела в его опустившиеся, понурые глаза и холодно отчеканила: 

— Нет. Моя жизнь не будет испорчена. Ты прав в одном: я буду каждый раз упрекать тебя. Унижать и относиться к тебе как к грязи. И это будет доставлять мне неимоверное удовольствие. Буду вкусно есть, встречаться с друзьями, швыряться деньгами и жить на полную катушку. С чего ты взял, что моя жизнь разрушится? Это ты и твоя драгоценная девчонка пойдете ко дну.

— Прекрати нести бред. Даже если ты сделаешь всё это, я всё равно люблю Соль. Мы с ней не расстанемся.

«Любовь». Мёнджун усмехнулась, одарив его презрительным взглядом. 

— Ты в этом так уверен?

— Если бы мы могли расстаться, мы бы уже давно это сделали. Я причинил тебе боль, не буду отрицать. Но не позволю Соль тоже страдать из-за меня.

Что в этой любви такого особенного? Думаешь, ваша любовь такая великая? Что ж, давай посмотрим, как у вас получится всё пережить.

— Ну, давай, попробуй сохранить эту свою великую любовь. Держи её при себе и наслаждайся зрелищем. Будет забавно наблюдать, как девчонку, которую ты, по твоим словам, любишь, назовут разлучницей, которая спуталась с женатым мужиком. Поставят клеймо: пошла в мать, чужих мужиков уводит. Если она и правда тебя любит, выдержит. Пусть попробует так пожить. Мне-то что.

Она развернулась и решительным шагом покинула палату. Чонюн растерянно смотрел ему вслед и тяжело вздохнул.

***

Ноги подкашивались уже сейчас. Ожидая лифт, она сделала глубокий вдох, пытаясь усмирить дрожь и собраться с духом. «Это только начало», — твердила она себе. Разве это не было предсказуемо? Впереди её ждали сотни таких сцен, и если она сдастся сейчас, то как выдержит остальное?

В зеркальной поверхности дверей лифта отразился её силуэт. Ей было тошно смотреть в собственные глаза, полные яда и решимости, но она заставила себя не отводить взгляд. Вот как ты теперь выглядишь. И дальше будет только хуже. Но ты не смеешь прятаться. Не смеешь бежать.

Раздался мелодичный сигнал, и двери разошлись. В кабине стоял Тхэсоп. Она вздрогнула и невольно отшатнулась на шаг. Он, заметив её, невозмутимо поднял руку в приветственном жесте.

— Выписываешься? — спросил он так буднично, словно между ними ничего не произошло.

Его спокойствие было почти осязаемым. Мёнджун почувствовала, как пол уходит из-под ног, и изо всех сил напряглась, чтобы не упасть. Чонгюн, стоявший за её спиной, с нескрываемым любопытством и легким раздражением уставился на незнакомца. Мёнджун, молясь, чтобы голос звучал сухо и безэмоционально, представила их друг другу:

— Это мой лечащий врач.

— Приятно познакомиться. Ким Чонгюн, — он достал визитку и протянул её доктору.

Тхэсоп принял карточку и ответил, чеканя слова: 

— Ли Тхэсоп. Я отвечал за Мёнджун.

Брови Чонгюна поползли вверх. Он покосился на невесту и вполголоса спросил: 

— Вы знакомы лично?

— Одноклассники.

Как только короткое объяснение было дано, Тхэсоп снова обратился к Мёнджун, игнорируя присутствие другого мужчины: 

— Ты еще не поправилась до конца. Не перенапрягайся и береги себя.

— Хорошо. Так и сделаю.

— Не забывай про аспирин. И помни про дату следующего осмотра.

Мёнджун ответила лишь едва заметным кивком и вошла в лифт. Она обернулась к Чонгюну, взглядом поторапливая его.

Когда Чонгюн зашел в кабину, Тхэсоп остался стоять перед дверями, словно провожая их. Между ними пролегала тонкая золотистая черта порога, но взгляд врача был прикован исключительно к Мёнджун. Для него Чонгюна просто не существовало — весь мир сузился до одной женщины. Тхэсоп так и замер у закрывающихся дверей: без прощальных слов, без лишних жестов, он просто смотрел на неё, пока створки не скрыли его лицо.

Чонгюн почувствовал странный укол — острое, неприятное чувство отчужденности. Он посмотрел на Мёнджун, но та не удостоила его даже взглядом, сосредоточенно изучая кнопки на панели лифта. Проехав несколько этажей, он не выдержал:

— Почему ты не сказала, что твой врач — твой одноклассник? Да еще и мужчина.

Мёнджун бросила на него короткий взгляд, в котором читалось столько презрения, будто сам вопрос не стоил того, чтобы тратить на него воздух. Чонгюн тут же прикусил язык.

Они оформили бумаги для страховки, оплатили парковку и спустились на подземную стоянку. Пока Чонгюн грузил чемоданы в багажник, Мёнджун открыла заднюю дверь и села на заднее сиденье.

— Почему не впереди? — спросил он, усаживаясь за руль.

Стоило ему переключить передачу, как Мёнджун произнесла: 

— Смени машину. От неё воняет.

Её голос был бесцветным и сухим. В зеркале заднего вида Чонгюн увидел, как она закрыла глаза и откинула голову на подголовник, явно давая понять, что разговор окончен. Он молча нажал на газ, чувствуя себя так, словно его заперли в лабиринте, из которого нет и не может быть выхода.

***

Мёнджун спровадила его прямо у лифта. Когда за ним закрылись двери и она вошла в квартиру, дом встретил её прежним, застывшим спокойствием — за неделю её отсутствия здесь ничего не изменилось. Даже кружка, из которой она пила воду перед отъездом, всё так же стояла в раковине.

Прислонившись к столешнице, она залпом проглотила обезболивающее и аспирин, а затем опустила в мойку вторую чашку. Некоторое время она тупо смотрела на них, а потом перевела взгляд на губку, сиротливо висящую на крючке. Та была сухой, жесткой, без малейшего намека на влагу. Мёнджун отвернулась.

Она тяжело опустилась на диван и включила телевизор, но шум тут же отозвался резью в ушах, и она поспешно его выключила. То ли от тишины, то ли от действия лекарств тело начало наливаться свинцовой тяжестью.

Оглушающая пустота. Опустевший дом, в котором она осталась совсем одна. Воздух, ставший густым и тяжелым, как стоячая вода.

Внезапно всё произошедшее показалось ей мороком, бредом, привидевшимся средь бела дня. Неужели все эти потрясения были реальностью? Этот дом, этот воздух, этот покой — всё осталось прежним. Как будто и не было никакой бури. Всё казалось бесконечно далеким.

На грани между тяжелым лекарственным сном и явью на потолке, словно призрачная проекция, возникло воспоминание.

Ванная комната. Миг, когда время, кажется, замерло в звенящей тишине. И голос, звучавший над самым её ухом, пока она бессильно прижималась к Тхэсопу: «Расчет должен быть точным».

Ощущение его губ на влажном лбу, на переносице. И его шепот, ведущий счет: «Семь». «Восемь». «Девять».

Она видела в зеркале свое лицо — лицо человека, который не может ни плакать, ни смеяться. А Тхэсоп, коснувшись её губ легким поцелуем, выдохнул: «Десять».

И эта его улыбка — дерзкая, с чуть приподнятым уголком рта.

Всё это должно было быть сном, но ощущалось пугающе живым. Посплю — и забуду, — подумала Мёнджун. Она накрыла глаза рукой.