Глава 47.0

Медсёстры на посту то и дело бросали косые взгляды на Тхэсопа, собиравшего инструменты для перевязки. Он и раньше чувствовал на себе их излишнее внимание, но стоило ему поднять голову, как девушки тут же принимались усердно изучать графики или отворачивались, делая вид, что страшно заняты.

— У меня что-то на лице? — в лоб спросил он самую молодую медсестру.

Та растерянно замахала руками.

— Нет-нет, что вы! 

— Тогда почему вы все на меня так смотрите?

Стоило Тхэсопу обвести взглядом остальных, как те мгновенно испарились: одной срочно понадобилось в уборную, другой — проверить чью-то карту. Он продолжал выжидающе смотреть на младшую медсестру.

— Ну… это… то есть… — запинаясь, начала младшая. В памяти всплыло предупреждение начальницы Шин: если кто-то хоть словом обмолвится о деле пациентки Ли Мёнджун — будет отвечать. Собравшись с духом, она всё-таки спросила: — Вы… сами будете делать перевязку, доктор Ли?

Обычно за день до выписки врач осматривал шов и объяснял пациенту, как самостоятельно менять повязку. Тхэсоп привычно собирал пластыри и ножницы, готовясь проинструктировать Мёнджун, но после вопроса медсестры осёкся. Он вдруг понял, что ситуация может выйти неловкой, и, кажется, его чрезмерная забота о пациентке уже стала главной темой сплетен в отделении.

— Я посмотрю по обстоятельствам. Если что, позову вас позже. 

— Хорошо, доктор.

Девушка поспешно юркнула за стойку. Тхэсоп же зашагал по притихшему коридору, невольно напевая себе под нос.

Был вечер воскресенья. Посетители уже разошлись, в отделении остались лишь дежурный врач да пара медсестер. В палатах воцарилась тягучая, почти осязаемая тишина. Это была их последняя ночь в больнице — и его последние выходные на дежурстве рядом с ней.

Может, предложить ей завтра пройтись по аллее возле больницы? Обойти библиотеку. Если самочувствие позволит — дойти до главного корпуса… С этими мыслями Тхэсоп постучал в дверь палаты.

— Входите.

— Привет, — он весело вскинул руку, но Мёнджун ответила лишь слабой, едва заметной улыбкой. 

— Долго спала? Лицо немного припухло.

— Да так… то засыпала, то просыпалась.

— Если было скучно, позвонила бы. Хоть кофе бы вместе выпили.

Мёнджун тихо усмехнулась. В улыбке чувствовалась усталость.

— Завтра в девять осмотр у профессора, а потом выписка. Месяц нельзя принимать ванну. В душе следи, чтобы вода не попадала на шов. А вот это — пластыри для послеоперационного шва.

Тхэсоп поставил на кровать металлический лоток с материалами.

— По идее, я должен осмотреть рану и показать, как клеить пластырь, но… тут такое дело.

Детям с хрупким телосложением и маленьким сердцем во время операции обычно вскрывают грудную клетку по центру и раздвигают рёбра. Но взрослой женщине ломать рёбра не было необходимости. Поэтому, учитывая, что она не замужем и ей важен внешний вид, разрез сделали под правой грудью. Доступ сбоку сужал поле зрения хирурга, усложнял работу и отнимал больше времени, зато рубец ложился по естественной линии груди и оставался почти незаметным.

— Думаю, тебе будет неловко, так что я попрошу медсестру Чон зайти к тебе позже.

Тхэсоп видел её тело во время операции, но тогда это было лишь тело пациента. Сейчас же, когда к делу примешались личные чувства, всё изменилось. Он понимал: для Мёнджун будет лучше, если перевязку сделает женщина.

— Тхэсоп.

— Мм? — он поднял глаза.

Мёнджун молча смотрела на него. Нужно было что-то сказать, но слова не шли. Тхэсоп мягко улыбнулся, всем своим видом показывая: «Говори что угодно, я слушаю». Она на мгновение зажмурилась, а потом, закусив губу изнутри, произнесла:

— Спасибо тебе… за всё.

Она знала: если не скажет этого сейчас, потом не сможет. Мёнджун мысленно приказала себе собраться. Впереди был тяжелый разговор, и она не имела права дрогнуть в самом начале.

— Ты чего это? Говоришь так, будто мы…

«...больше не увидимся», — хотел закончить он, но осекся. Виноватое выражение её лица сказало всё за неё. Так вот к чему была эта торжественность? Тхэсоп не сводил с неё пристального взгляда, а Мёнджун, избегая его глаз, начала медленно расстегивать пуговицы на больничной рубашке.

— Делай перевязку сам. Чего тут стесняться. Ты же всё видел во время операции.

— Ли Мёнджун.

— Глупо стесняться врача. 

— Мёнджун. 

— Мы всё равно больше не увидимся.

Тхэсоп снова позвал её, но Мёнджун продолжала говорить, расстёгивая пуговицу за пуговицей. Ткань разошлась, обнажая бледную кожу и изгиб груди. Тхэсоп резко перехватил запястье, не давая развести полы одежды.

— Что ты делаешь? — тихо спросил он.

— А сам не понимаешь? Ты же собирался делать перевязку.

— Речь не о перевязке. Я правда не понимаю. Зачем ты так?

Его тёмные глаза смотрели прямо. Мёнджун выдержала этот взгляд.

— Сегодня приходил оппа. Я решила к нему вернуться. Как только поправлюсь, мы поженимся.

Тхэсоп замер. Он смотрел на неё, и его зрачки то расширялись, то сужались. Мёнджун показалось, что время вокруг них остановилось.

Да. Пусть бы оно остановилось. Пусть бы этот момент замер и сразу перескочил на утро через год, через два, через десять. Чтобы однажды, случайно вспомнив о нём, ты лишь сплюнул: «Чёртова стерва», — и стряхнул это воспоминание как пыль. Чтобы забыл меня. Встретил хорошую женщину и прожил счастливую жизнь.

Нет. Не так. Если бы можно было повернуть время вспять, лучше было нам вовсе не встречаться. Пусть бы всё началось и закончилось тем дождливым днём у вращающихся дверей больницы, когда я столкнулась с тобой спустя десять с лишним лет. Пусть бы это оказался всего лишь сон — мой собственный, одинокий, разыгравшийся в воображении. Сон, от которого просыпаешься, зеваешь, потягиваешься и забываешь всё без остатка, оставляя в памяти лишь тёплое, бережное ощущение.

— Что ты такое говоришь?

— Я благодарна тебе за заботу, правда. Но пора возвращаться в реальность. Поиграли в больницу — и хватит. 

— Ты в своем уме?! — он сжал её руку крепче. 

— Абсолютно, — она попыталась вырваться. 

— Собираешься вернуться к нему? К бывшему жениху, который тебе изменил? И не просто изменил, а с дочерью любовницы твоего отца? Ли Мёнджун, ты серьезно?

— Да.

Тхэсоп долго смотрел на неё. Его взгляд проходил насквозь, выворачивал её душу наизнанку, проникая до самого дна и потаённых страхов.

— Почему? — наконец спросил он.

Он всегда так делал. Ловил её в моменты самой большой слабости, в моменты опасности и боли, и требовал ответа. Ни отец, ни мать, ни Чонгюн никогда не спрашивали «почему». Только он.

Мёнджун всегда ненавидела это в нем. Ей хотелось бежать, кричать, умолять его: «Пожалуйста, сделай вид, что ничего не замечаешь». Потому что он спрашивал о том, о чём другие предпочитали молчать. Неизбежно ворошил то, что она прятала. Она ненавидела его за это. И вот опять.

— Он сказал, что совершил ошибку. Просил вернуться. Обещал, что теперь всё будет иначе. Мы слишком долго были вместе, чувства просто притупились, вот и всё. А сегодня я поняла, что не хочу его отпускать. К тому же, я с тобой тут немного пофлиртовала — считай, отомстила ему за измену, теперь мы в расчете. 

— Пофлиртовала? — его лицо превратилось в каменную маску. — Я для тебя был… способом выместить злость?

— Именно. Способом выпустить пар. 

— Повтори.

— Да хоть сто раз. Ты был просто отдушиной. Интрижкой. Инструментом для мести...

На третьем повторе он разжал её запястье.

— Какой же я… идиот… — он произнёс это с ледяным спокойствием, развернулся и вышел.

Дверь захлопнулась с таким грохотом, что у Мёнджун заложило уши. Ей показалось, что она стоит на краю бездны, и этот звук стал последним толчком, отправившим её в пустоту.

****

Тхэсоп шел, не разбирая дороги. Миновал коридор, вылетел на лестницу и начал спускаться. С четырнадцатого этажа вниз, не переводя дыхания. С каждым шагом кровь закипала всё сильнее, пока ярость не стала почти физически невыносимой. Он с размаху ударил кулаком в стену. Раз, другой. От боли в руке в голове немного прояснилось, и он бессильно опустился на ступеньку.

«Способ выпустить пар».

Эта фраза крутилась в мозгу, обесценивая всё, что между ними было. Если она хотела ударить побольнее, то попала в самую цель. Мёнджун всегда умела выворачивать его наизнанку. У неё был редкий дар — одной фразой заставлять его глаза гореть от бешенства.

Так было и в школе. «Гнусно», «тошнотворно» — так она называла его. Припоминала его мать, называла «сыном любовницы». Она выплевывала эти острые, как осколки стекла, слова, даже не моргнув. А потом до самого выпуска делала вид, что его не существует.

История повторилась с пугающей точностью, как и десять лет назад. Сначала открывает сердце, улыбается, а потом ранит и холодно отстраняется. Эта её дурная привычка никуда не делась. Однажды я обжёгся, поэтому не должен был позволить случиться этому снова. Но опять повёлся на её улыбку. Как идиот.

Тхэсоп тяжело вздохнул, пытаясь унять клокочущую в груди обиду. «Интрижка», «флирт» — какими же жалкими теперь казались эти недели.

Если для неё это было просто лекарство от скуки, которым она заполняла больничные будни, то и мне достаточно считать её таким же развлечением. Пусть идёт к своему бывшему жениху, который изменил ей, — кому нужна женщина, способная вернуться к такому? Скатертью дорога. Я ничего не теряю. Достаточно просто больше не смотреть в её сторону.

Он пытался так думать. Но злость не уходила. Наоборот, она бурлила где-то под ребрами. Как можно было так играть чужими чувствами? И почему именно с ним?

Это что — расплата? Раз уж однажды я стерпел, значит, можно и второй раз так со мной поступить? Когда она решила вернуться? В ту ночь, когда мы впервые поцеловались? Или вчера?

И что значит «интрижка»? Всё, что между нами было, — плод моего воображения? Для неё это просто что-то мимолётное? Смешно. Неужели я похож на идиота, который не способен отличить настоящее от пустоты?

Тхэсоп вскочил и рванул обратно вверх по лестнице. 

Я ей так просто это не спущу. Она ответит мне, какого черта всё это устроила. Неужели она думает, что я настолько туп, что поверю в эту чушь про «отдушину»? Её улыбка, её взгляд — это не могло быть притворством. Я знаю, что не могло.

В прошлый раз она тоже вынесла приговор без объяснений. Тогда я был молод, а она — слишком ранена своим горем, чтобы я мог требовать правды. Но не в этот раз. Я добьюсь от неё слов — извинений, оправданий, чего угодно, лишь бы это было правдой.

Тхэсоп ворвался в палату, едва не выбив дверь. 

— Ли Мёнджун, ты думаешь, я…!

Палата была пуста. Окно распахнуто, жалюзи хлопали на ветру. Простыня на кровати смята. Из ванной доносился шум воды. Тхэсоп подошел и со всей силы затарабанил в дверь. 

— Ли Мёнджун, выходи! Выходи и объяснись нормально!

Вода стихла, но дверь не открылась. Тхэсоп прильнул ухом к косяку. Послышался тихий всплеск. 

— Я знаю, что ты там. Выходи!

Он постучал снова. Еще пара всплесков, и дверь со скрипом отворилась. Лицо Мёнджун было влажным от воды, но глаза — красными и опухшими.

— Зачем так унижаешься? — бросила она, пытаясь пройти мимо него.

Тхэсоп перехватил её за плечи и развернул к себе. Заплаканные глаза, красные пятна на лице — следы долгой истерики.

Почему ты плачешь? Почему — ты? И в тот же миг понял. С тобой что-то случилось.

— Ты плакала?

— Нет.

Она отвернулась. Тхэсоп удержал её за плечи и всмотрелся в глаза, где ещё не исчезла краснота. Она лгала. Пыталась скрыть что-то, что задело её до глубины души. Что-то, в чем ей было мучительно стыдно признаться даже ему.

— Что произошло? Что случилось такого, из-за чего ты решила сделать мне больно и вернуться к этому подонку? 

— Не строй догадок, — ледяным тоном оборвала она его и этим лишь подтвердила подозрение.

— В тот день, десять лет назад, было так же. Ты наговорила мне гадостей именно тогда, когда вся школа узнала правду о твоей семье. В тот день, когда отец бросил тебя.

Мёнджун вскинулась, глядя на него с яростью, но Тхэсоп заметил, как в её глазах снова заблестели слезы. Тонкие запястья в его руках мелко дрожали. Её боль отозвалась в его груди резким уколом, но он продолжал давить.

— Второй раз я этого не приму. Я не уйду, пока ты всё не объяснишь.

— Это моё дело. Тебя оно не касается.

Она до последнего пыталась выстроить между ними стену. 

— Чтобы потом через десять лет встретиться и отделаться сухим «прости»? Сначала ранишь, а потом говоришь, чтобы я не вмешивался? Кто ты такая, чтобы так обращаться с людьми? Какая бы ни была у тебя боль — это не даёт тебе права быть такой жестокой. Ни со мной, ни с кем-либо ещё.

Губы Мёнджун задрожали от обиды. 

— Я же просила — оставь меня! Считай, что тебя просто укусила сумасшедшая, зачем устраивать сцены? 

Тхэсоп вспыхнул.

— «Устраивать сцену»? Спросить, почему женщина, поцеловав меня, на следующий день заявляет, что возвращается к бывшему, — это теперь «устраивать сцену»?

— Ты можешь просто сделать вид, что ничего не было? Пожалуйста… 

— Нет. Если в тебе есть хоть капля совести, если между нами было хоть что-то настоящее, ты обязана всё рассказать. Ты поступила подло, и я имею право знать почему. А что я буду делать с этой правдой — злиться или уходить, — это уже мое решение. Если я для тебя хоть что-то значу, не ври мне.

Мёнджун долго смотрела на него, и эта безмолвная дуэль казалась бесконечной. 

— Неужели тебе даже не жаль? — тихо спросил он.

Мёнджун судорожно вздохнула. Ей было не просто жаль — ей было тошно от самой себя. Она не хотела произносить эти слова вслух, не хотела позориться, но Тхэсоп был прав: он заслужил правду.

Постаравшись говорить как можно сухо, она начала перечислять факты.

— Приходила Юн Соль. Принесла торт из моей любимой кондитерской. С кольцом на пальце, точь-в-точь как моё. И сказала, что мой покойный отец всё это устроил ради меня. Что, мол, ему было жаль, что я повторю судьбу матери. Что это он с небес всё разрушил, чтобы разорвать помолвку. Чтобы я… не жила, как она…

Её голос сорвался. Лицо исказилось от боли, глаза наполнились слезами. Она попыталась продолжить, делая глубокие вдохи.

— Тхэсоп… она сказала, что маму… что ей её «жалко». Я… я просто не могу этого вынести. Мне кажется, я сойду с ума от этой ярости… Я не могу их простить!

Мёнджун закрыла лицо руками и беззвучно зарыдала, оседая на пол. Тхэсоп слышал этот сдавленный, полный муки всхлип, и каждый звук тяжёлым камнем ложился ему на сердце.