Глава 40.0

Чонгюн поправил пиджак и остановился перед приёмной председателя. Секретарша, стоявшая у дверей, поприветствовала его почтительным поклоном. Из кабинета донёсся грохот — что-то разбилось вдребезги. Звук не повторился, значит, отец не схватил клюшку для гольфа. Скорее всего, швырнул об пол один из трофеев с витрины.

— Что этим ублюдкам от нас надо?! Как, чёрт возьми, вы довели дело до такого состояния?!

В голосе отца кипела ярость. Чонгюн медленно вдохнул. Он мог бы поставить месячную зарплату на то, что на лбу и на шее Ким Ильгвона вздулись синие вены.

Говорили, что в те дни, когда на покрасневшем, оголившемся до макушки лбу особенно отчётливо проступали вены, без работы оставались сразу несколько руководителей. Ким Ильгвон и без того отличался горячим нравом, но с возрастом — а может, после того как отошёл от оперативного управления — подобные вспышки случались реже. И всё же именно сейчас, в преддверии дополнительной эмиссии акций, в самый чувствительный момент, разразился скандал.

Впрочем, если кто-то и хотел раскачать «Тхэпхён», лучшего времени было не найти. Агрессивная управленческая политика привела к чрезмерному расширению бизнеса и строительству нового завода. Денежные резервы истощились, компания увязла в долгах. Ситуация осложнялась тем, что семья владела менее чем 10% акций — что было шатким положением для защиты от недружественного поглощения. Объявление о дополнительной эмиссии, призванной привлечь средства и защитить управленческий контроль, вызвало недовольство старых акционеров. Кризис ещё не наступил, но компания балансировала на грани. И вот гром грянул.

Началось всё около двух недель назад. Появилась группа частных инвесторов, заявившая, что совокупно владеет 10,8% акций. Используя свой пакет, они предложили выкупить у семьи Ким контроль над компанией. Какая-то группа частников, а не конгломерат, решилась на недружественное поглощение.

Удар оказался внезапным, и компания спешно начала проверку. Сначала решили, что это лишь игра на повышение — манёвр ради спекулятивной прибыли под прикрытием «недружественного поглощения». Доля семьи Ким Ильгвона составляла 9,93%. Даже если прибавить пакеты, находившиеся в распоряжении директора Со и Ли Мёнджун, получалось около пятнадцати процентов — недостаточно, чтобы всерьёз опасаться потери контроля. В этом и заключалась ошибка. У дяди Мёнджун имелось ещё два процента акций, так что реальная доля стороны владельцев приближалась к семнадцати.

К тому же, после кризиса МВФ, в устав «Тхэпхён Электроникс» было внесено положение, обязывающее компанию выплачивать огромные выходные пособия в случае увольнения действующего руководства. Это положение в известной мере служило защитой управленческого контроля, поэтому чаще всего подобные группы, накопив пакет акций, требовали выкупить его по завышенной цене. Предполагали, что и на этот раз дело обстоит так же, и распорядились тщательно изучить ситуацию.

Переломным моментом стало очередное общее собрание акционеров, состоявшееся три дня назад. Это было первое собрание после объявления о дополнительной эмиссии, и обстановка и без того была напряжённой. В зале присутствовали все члены семьи председателя Ким Ильгвона и высшее руководство компании. Именно туда, представившись представителем группы частных инвесторов, явился Так Чэгван в сопровождении адвоката.

Они обвинили компанию в том, что цели дополнительной эмиссии сформулированы неясно и непрозрачно, и, предъявив доверенности от ещё трёх акционеров, заявили, что совокупный пакет их группы превышает долю семьи владельца. Далее они вынесли на повестку вопрос о внесении изменений в устав — в части тех самых положений, защищающих управленческий контроль, — а также о назначении новых директоров.

Повезло, что удалось заблокировать их голоса, уличив в нарушении правил отчётности о крупных пакетах акций — они не сообщили вовремя о приобретении более 5%. Предложение об исключении из устава защитных положений не прошло. Но само собрание было сорвано. На следующий день все ведущие деловые издания наперебой писали о том, что «Тхэпхён» стал объектом недружественного поглощения, и курс акций начал лихорадочно колебаться.

И это было ещё не всё. Накануне сторона господина Така раскрыла информацию о дополнительной покупке 2,31% акций к уже имеющимся 10,8% и самовольно объявила о намерении участвовать в управлении компанией. А сегодня они заявили о подаче иска в окружной суд Сувона с требованием признать решения общего собрания недействительными.

Они были совершенно не готовы к такому стремительному натиску. Отдел по связям с общественностью лихорадочно распространил материал о том, что благодаря значительной доле дружественных акционеров контроль семьи Ким над «Тхэпхён Электроникс» остаётся устойчивым. Однако и акционеры, и пресса уже внимательно следили за дальнейшими шагами стороны господина Така, чей пакет превысил долю семьи владельца.

Дверь распахнулась, и из кабинета председателя, понурив головы, потянулись члены совета директоров. Чонгюн почтительно поклонился им. На полу, сверкая в свете люминесцентных ламп, валялись осколки хрусталя.

***

— Ты вообще соображаешь, щенок?! Это правда, что ты ни разу не навестил Мёнджун после операции? Мне теперь в глаза начальнику департамента Сону смотреть стыдно! Немедленно поезжай и вымаливай у неё прощение! 

Чонгюну вспомнилось мрачное лицо дяди Мёнджун на общем собрании акционеров. Он сдержал тяжёлый вздох и поднял глаза на отца.

(прим. пер. напоминалка: дядя гг — Сон Гёнджу, начальник департамента образования Сеула).

Лицо его налилось багровым, губы потемнели до фиолетового оттенка. На висках вздулись синие вены; в пожелтевших глазах полопались сосуды; в их глубине сверкал злой блеск. Собравшись с духом, Чонгюн заговорил.

— Отец, мы с Мёнджун… не подходим друг другу.

— Что ты сказал?!

В голосе звенела ледяная угроза. Чонгюн сглотнул. Ну сколько можно на меня так смотреть? Что было, то было. Назад не вернёшь. Да и Мёнджун теперь ни за что не примет меня обратно, даже если бы я и хотел. А я, честно говоря, и не хочу.

После разрыва помолвки Чонгюн, как ни странно, почувствовал облегчение, хоть и с примесью вины. Будто с плеч свалился груз: брак, семья, обязанности давили и душили. Ему казалось, что он впервые за долгое время дышит свободно, что начинает понимать, кто он на самом деле. И даже думал, что, возможно, так лучше для них обоих.

— Мы не любим друг друга. И для Мёнджун такой брак стал бы несчастьем.

— Когда готовятся к свадьбе, всякое бывает. Ты мужик или тряпка, если из-за такой ерунды разбегаешься? Ничтожество!!! Поедешь, встанешь на колени и будешь просить прощения. Скажи, что был неправ — и точка.

— Отец…

— Ты совсем мозги растерял?! До тебя не доходит? Ты хоть понимаешь, какой у неё пакет акций? Если сложить доли начальника департамента Сона и Мёнджун, выходит больше пяти процентов! Ты хоть соображаешь, что будет, если она продаст акции? Эта свадьба должна состояться — хочешь ты того или нет! Я сказал: иди и ползай на коленях! Тут компания на ушах стоит, а он про любовь и несчастье... Да я тебя убью, щенок!!!

— Отец, вы же сами знаете Мёнджун. Она не из тех, кто прощает, даже если я буду на коленях умолять. Вы же...

Дзинь.

Ильгвон швырнул стакан, и тот разлетелся вдребезги прямо перед носом Чонгюна.

— Пошёл вон! Чтоб глаза мои тебя не видели, пока не приведёшь Мёнджун обратно! Жалкий сопляк! — От крика жилы на шее вздулись. Его ледяные глаза, не знающие пощады, впились в Чонгюна. 

Всегда одно и то же. Отец уверен: стоит надавить, продавить, прижать — и всё решится. Он до сих пор не понимает, что именно эта его привычка — идти напролом, не оглядываясь, как бульдозер, — загнала компанию в кризис, доведя до угрозы поглощения.

— Я пойду.

Он сжал кулак до боли, с трудом заставил себя склонить голову в коротком поклоне и вышел из кабинета председателя.

***

Ургх… Вцепившись в унитаз, Чонгюн согнулся пополам. Желудок свело, к горлу подступила рвота, но из него так ничего и не вышло. После нескольких мучительных спазмов глаза налились кровью, лицо покраснело так, будто вот-вот лопнет.

Отец никогда не знал пощады.

С чужими он был щедр и хлебосолен. Но к собственному сыну, если тот не соответствовал его ожиданиям, он становился беспощаден. Для него ребёнок был не более чем бойцовской собакой: если держать впроголодь, наказывать и бить — вырастет злобным, выносливым, готовым рвать врага. Он действительно в это верил.

Стоило матери с боем устроить его в престижную частную школу, как отец начинал грозить переводом в сельский филиал где-нибудь в глуши. Несмотря на то что сын отслужил в армии, Ким Ильгвон твердил, что настоящим мужчиной становятся только после службы в морской пехоте. Он хотел, чтобы сын пил, как бочка без дна, и чтобы из любой драки возвращался победителем.

Поэтому на каникулах его отправляли подрабатывать на фабрику в Чхонане. Поэтому, отправив единственного сына учиться за границу, отец высылал ему ровно столько денег, сколько составляла плата за обучение, — ни центом больше. Если бы не мать, он, возможно, давно бы сошёл с ума.

Отец, это я твой сын, а не Мёнджун. Я, Ким Чонгюн. И у меня есть любимая женщина.

Чонгюн стучался головой о кафельную стену туалета и бормотал это себе под нос. Слова рвались наружу, но он не осмеливался произнести их вслух. Сейчас неподходящее время. Если отец узнает, что разрыв произошёл из-за другой женщины — и что я встретил её, будучи помолвленным с Мёнджун, — меня могут в буквальном смысле вышвырнуть из дома.

Вернувшись в отдел стратегического планирования, Чонгюн увидел на оставленном телефоне пять пропущенных вызовов. Все от матери. Он опустился в кресло, запрокинул голову и устало провёл ладонями по лицу.

Поколебавшись несколько мгновений, он достал телефон и написал Мёнджун. Печатал — стирал — снова печатал. С трудом отправил. Ответа не было. Чонгюн, кусая губы, отправил второе, потом третье сообщение молчавшей Мёнджун. Нужно было хотя бы так обозначиться, иначе как потом ехать в больницу.

Отправив последнее сообщение, он на мгновение уставился в потолок. Телефон завибрировал. Чонгюн резко повернулся, но звонила не Мёнджун, а мать. Он сжал аппарат в руке, надеясь, что вибрация утихнет сама, однако звонок не прекращался. Стоило ему подумать, что всё закончилось, как телефон снова задрожал. Чонгюн тяжело вздохнул и ответил.

— [Ты где сейчас?!]

— На работе. А где мне ещё быть?

— [Я ездила к Мёнджун. Ох, голова кругом…]

— Зачем?!

— [Ты…!]

Мать хотела закричать, но сдержалась. Наверное, постеснялась водителя.

— [Я еду к тебе в офис. Спустись, поговорим.]

— Ты же знаешь, отец будет в ярости, если узнает. Давай дома.

— [Не перечь. Спускайся сейчас же!]

Пронзительный голос матери резанул слух. Чонгюн понял: сегодня от нотаций ему не уйти.