Глава 32.0

— Эй, Мёнджун. Точно всё будет хорошо? Ты правда в порядке? Уверена, что справишься?

— Да. Всё будет хорошо. Правда хорошо. Хорошо.

Кто-то сказал: родиться человеком — не благословение. А необходимость заново проживать всю эту боль — наказание похуже ада.

Мёнджун тоже была с этим согласна. В её нынешнем состоянии она не хотела бы перерождаться ни в каком облике, но если уж грехов накопила столько, что придётся снова родиться человеком, то тогда хотелось бы родиться в стране, где не существует фразы «всё хорошо».

А если и это невозможно, то пусть она родится громогласной, толстокожей бестией, способной заорать: «Мне чертовски плохо, поэтому, пожалуйста, хватит спрашивать!»

Она целый месяц не заходила к дяде с тётей под предлогом занятости именно по этой причине. Потому что знала: это время превратится в мучительные часы тревог, беспокойства, вопросов и утешений.

Ей хотелось по возможности избежать встречи с дядей, который в ответ на её молчание лишь повторял: «Всё хорошо?», и тётей, которая изо всех сил старалась жестами и взглядами остановить его. Поэтому она бесконечно откладывала визит и пришла только сейчас, накануне операции. Она прекрасно знала, как они волнуются, но ей тоже нужно было время, чтобы просто дышать.

Не будь операции, она бы не пришла. Но она знала, как огорчится и без того встревоженный дядя, если она перенесёт эти трудности совсем одна. Поэтому, купив набор красного женьшеня, она пришла к ним вечером, за два дня до госпитализации.

После Чхусока она объявила о разрыве помолвки и хорошо понимала, какое это было для них потрясение. Даже тогда она повторила заготовленные слова: что они с Чонгюном расстались, это их личное дело, они расстались мирно и хотят, чтобы между семьями не возникло разлада, что приглашения ещё не разослали, так что хлопот не будет.

Она бросила бомбу в мирную жизнь дядиной семьи и безответственно сбежала. На несколько телефонных звонков отвечала лишь коротким «простите» и крепко держала рот на замке — неудивительно, что дядя очень переживал. Она знала о его чувствах, но отворачивалась, потому что даже это беспокойство было для неё непосильным и тяжёлым бременем.

— Надо было отложить операцию. Тебе ведь тяжело? — сказала после ужина тётя, подавая ей прозрачный чай из фиников. Мёнджун отпила глоток — мягкая, чистая сладость заполнила рот.

— И почему покупной не такой вкусный?

— Возьми с собой, — сказал Сон Гёнджу и обратился к жене: — положи ей побольше.

Когда тётя ответила, что уже приготовила, Мёнджун покачала головой.

— Потом. Завтра ложусь в больницу, всё равно не успею выпить — только выброшу, жалко ведь.

— Не нужно было так спешить, — вздохнул дядя. — Лучше бы немного пришла в себя, а потом уже больничными делами занялась.

Мёнджун не раз думала: а может, вообще отказаться от операции? Честно говоря, ей и сейчас хотелось всё отменить и просто жить, перемещаясь между офисом и квартирой. Она часто думала продать дом в Итхэвоне и уехать за границу учиться. Жить там, где никто её не знает и она никого не знает. Сбежать, как когда-то сбежала мама. Тогда бы не пришлось показывать Тхэсопу себя в таком жалком виде, не пришлось бы слышать тревожный голос дяди.

Она больше всех хотела отложить операцию, но не сделала этого. «Я не разрушу свою жизнь. Я не оставлю людей, которые меня любят, как сделала мама. Я не буду жить, думая только о своём удобстве», — поклялась она себе.

— Я даже отпуск взяла, чтобы сделать всё сразу. Расписание освободила, рабочие дела подстроила. Когда ещё выпадет такая возможность? У меня есть онни Донсон, так что в больницу можете не приезжать. Со мной правда всё хорошо. Хочу наконец отдохнуть. Ничего не делать, ни о чём не думать, просто как следует отдохнуть. Тётя, у вас ведь колени болят, поэтому я специально приехала сказать: не ходите зря. Я найму сиделку, спокойно полежу и выпишусь.

— Как же так… Всё-таки ведь операция под общим наркозом, — сказала тётя.

Она и вправду не хотела, чтобы они навещали её в больнице, но, как и Джэён, они были не из тех, кто не придёт. Поэтому Мёнджун снова и снова говорила, что с ней всё хорошо, и просила приходить хотя бы не сразу, а позже.

— После операции онни вам позвонит. После реанимации меня переведут в обычную палату, вот тогда и можно будет навестить. А если придёте раньше — не попадёте ко мне и придётся возвращаться, поэтому я не хочу, чтобы вы зря ходили дважды. Не волнуйтесь так. И врач, и онни Донсон говорили, что операция несложная.

— Да, да. Ты же знаешь Мёнджун. Наша девочка со всем справится. Придём, когда скажут, что операция прошла хорошо, — тётя, как всегда, встала на сторону племянницы. — Не беспокойся о нас, делай как тебе удобно, дорогая.

«Близко, но на расстоянии; далеко, но рядом», — она однажды поделилась с Мёнджун своими «правилами» общения с семьёй мужа. — «Не выставляй напоказ, что всё можешь сама. Но соблюдай минимальные приличия. Если не уверена, что справишься — не берись с самого начала. А если уж делаешь — делай хорошо, без последующих упрёков».

Этот разговор за чаем состоялся у них после встречи родителей. Невозмутимое внимание и забота, ни больше ни меньше. Ей было комфортно с тётей, которая обращалась с ней именно так.

После смерти мамы Мёнджун не могла вынести дядиных слёз. Не могла смотреть в лицо его тревоге, его горю; она до тошноты устала от этого и даже подумывала перестать к ним ходить. Перерезать все ниточки, связанные с мамой. Но этот порыв остановили слова тёти: «Ты лучше год сюда не приходи».

На первый взгляд это могло прозвучать как предложение оборвать связь, но для Мёнджун те слова стали освобождением — будто кто-то разорвал туго стянутые цепи. «Не думай ни о ком, думай только о себе» — именно так она их услышала. А спустя год тётя позвонила, тем же ровным, невозмутимым голосом сказала, что сварила для неё финиковый чай.

Если когда-нибудь выйду замуж, хочу жить так же мудро, как она.

— Донсон тебе уже всё разжевала, а ты опять за своё, — пробормотала тётя, и дядя смущённо кашлянул. Именно таким он и был: позвонил невестке и выспросил все мельчайшие детали, о которых не решился бы спросить у племянницы. Чётко представив эту картину, Мёнджун смущённо улыбнулась.

— Из-за меня у онни сплошные беспокойства. Придётся потом хотя бы ужином отблагодарить её.

— Ты ни о чём не думай, думай только о своём здоровье. Поняла?

— Да. Не волнуйтесь.

На лице дяди поочерёдно промелькнули нежность, досада, жалость и горечь.

— Вот в такие моменты и должна быть рядом родная мать. Бессердечная… —
вздохнул Сон Гёнджу.

От этого долгого вздоха Мёнджун раскололась надвое. Та, что сидела на месте и спокойно пила чай из фиников, и та, что отлетела далеко от этого вздоха и безучастно смотрела на себя со стороны.

— Зачем ты так изо всех сил изображаешь, что всё хорошо? — спросила та, что смотрела сверху.

— Ради себя. Потому что, чтобы жить, мне нужно быть в порядке, — ответила та, что держала чашку.

— Да всё твоё нутро уже прогнило и разлагается.

— Всё наладится.

— Только у тебя внутри всё сгниёт, а виновник останется цел-здоров, знаешь ведь?

— Замолчи.

— Может, хотя бы закричишь, разрыдаешься, закатишь скандал?

— Я сказала, заткнись.

— Дядя, я, пожалуй, пойду. Работа, дом — всё вверх дном. Хочу хоть немного прибрать перед госпитализацией, — выпив финиковый чай, Мёнджун поднялась с дивана. Две её половины снова слились воедино. Поднимаясь, она сказала: «Не провожайте». Но Сон Гёнджу всё-таки натянул обувь и вышел за ней. Даже у ворот долго не мог повернуть обратно; только спустя какое-то время дверь за ним закрылась.

Лишь услышав, как дядя вернулся в дом, Мёнджун наконец вздохнула и подняла взгляд к небу. Висела полная луна. Она шла вниз по переулку, освещённому лунным светом, и вдруг к горлу подступила густая, алая злость.

Она стискивала зубы и держалась, но время от времени кровь всё равно бурлила и поднималась. Это было несправедливо.

Жизнь-сучка, где на тебя нападают внезапно, ты получаешь рану, лечишь её сама и талдычишь, что всё хорошо. Почему только со мной? Сколько ещё мне нужно терпеть?

Такие моменты, когда кажется, что сойдёшь с ума, наступали периодически. Вздымалось желание пырнуть, исцарапать Чонгюна, разорвать Соль на куски, превратить обе семьи в выжженное поле.

Но она не делала этого. Даже когда кровь бурлила в жилах, она не могла. Не умела. Лучше умереть, чем дать всему миру узнать, что дочь Чхве Гымчжу увела у неё жениха. Лучше умереть, чем стать предметом пересудов, когда тебя сравнивают с ней с головы до ног, обсуждают её блестящий талант и твою никчёмность, выставляют напоказ твою зависть и, в конце концов, начинают цокать языком, глядя на «бедную женщину» и сыпать дешёвой жалостью. Она помнила тот вульгарный интерес и дешевое сочувствие, что испытывали к её матери. Такого с ней не будет.

Не позволяй этим тварям ранить тебя.

Приходилось сжимать кулаки, прикусывать губы и держаться. Мёнджун шла, вдавливая стопы в землю, стараясь задавить рвущиеся наружу чувства. Холодный осенний ветер трепал волосы.

Перед госпитализацией надо подстричься и съесть что-нибудь вкусное. Она нарочно думала о другом, спустилась до большой дороги и поймала такси. Другого способа нет. Придётся терпеть, пока рана не затянется шрамом.

И поэтому она будет говорить: «Всё хорошо». Держать голову высоко поднятой, смотреть вдаль, есть вкусное, ходить по магазинам, работать. Делать это, пока однажды не наступит день, когда всё будет казаться далёким и смутным воспоминанием. Сидя в такси, Мёнджун закрыла глаза, пытаясь всё забыть.