Глава 35.0

В первый день после перевода в обычную палату Мёнджун прежде всего осознала, сколько всевозможных трубок подсоединено к её телу. В обеих руках торчало по толстой игле; к носу была прикреплена прозрачная мягкая канюля для подачи кислорода; из живота выходил дренаж — так что невольно возникала мысль, не выведен ли наружу какой-нибудь орган; к дренажу была присоединена ёмкость, куда стекали кровь и гной; мочевой катетер заменял походы в туалет.

Сон Гёнджу расплакался, приговаривая, что племянница стала полутрупом.

Спутанные волосы, тело, увешанное трубками, открыто висящий у кровати мочеприёмник, глаза, которые всё время закрывались и не могли сфокусироваться, — всё это не вызывало стыда лишь потому, что боль перекрывала остальное. Горло болело так, словно по нему прошлись грубой наждачной бумагой; рёбра ныли так сильно, что даже от поверхностного вдоха на глаза наворачивались слёзы; мокрота, казалось, заполняла всё внутри, а каждый приступ кашля раздирал лёгкие.

Стыд и человеческое достоинство были роскошью перед лицом боли, захватившей всё тело. В голове оставалась только одна мысль — больно. У неё не было сил даже перекинуться парой слов с навестившими её дядей и тётей. Всё, на что её хватало, — встретиться с ними взглядом и снова закрыть глаза. Держать их открытыми тоже было трудно, поэтому Мёнджун то и дело нажимала кнопку подачи обезболивающего. Не проходило и нескольких минут, как веки слипались, сознание затуманивалось, и её затягивало в вязкую темноту сна.

На второй день медсестра сняла мочевой катетер. С помощью сиделки Мёнджун впервые самостоятельно сходила в туалет. До туалета в палате она добиралась бесконечно долго; сиделка помогла ей спустить штаны и стояла рядом, контролируя всё до мелочей — даже объём. Первый раз оказался особенно трудным и унизительным, но вскоре она просто смирилась.

Глотать твёрдую пищу она почти не могла, поэтому пила через трубочку питьевые йогурты, которые тётя накупила в большом количестве. Синий шарик в спирометре поднимался лишь на одну десятую первой шкалы и тут же бессильно опускался обратно.

На третий день она впервые умылась и вымыла голову. Чтобы вода не попала в раны, а многочисленные трубки, свисающие со стойки, не запутались, она держалась подальше от душа, подставив под струю только голову. Сиделка уверенными движениями вымыла ей волосы и лицо. И хотя она всего лишь освежилась и помыла голову, по телу разлилась такая лёгкость, что Мёнджун даже задумалась о том, насколько просты и неприхотливы люди.

Вечером к ней пришли О Джэён и Ким Юнсок. Подруга в белой блузке, жакете и джинсах выглядела ослепительно.

— Онни, ты такая красивая, — сказала Мёнджун вместо приветствия.

— Я красивая? Ты уверена, что операция прошла нормально? У тебя со зрением всё в порядке? — Джэён подозрительно посмотрела на неё. — Как ты? Я хотела прийти в первый день, но менеджер Ким меня отговорил.

— Когда я вас отговаривал?

— Разве не ты сказал, что в первый день ей будет очень плохо и не до нас, что мы только помешаем?

— Это не «отговаривал». Я лишь констатировал факт. Решение приняли вы, директор.

— Эй! Ты и дальше собираешься говорить с коллегой на «вы»?

— Но вы мне не просто коллега, вы моя начальница.

Глядя на их перепалку, Мёнджун на мгновение забыла, что она пациентка. Она снова почувствовала себя не обессиленной больной из палаты 1427, а младшим менеджером Ли Мёнджун из «Плана Б».

Когда она устроилась к ним, в тот же вечер на корпоративе Джэён торжественно объявила: Ким Юнсок повышается с младшего менеджера до менеджера отдела, а она сама — хоть и открыла собственное дело, но по привычке всё ещё звалась «менеджером О Джэён» — становится директором и руководителем. Тогда Юнсок недовольно заметил, что новое звание без прибавки к зарплате — сомнительная честь, а Мёнджун, только что вышедшая на работу и уже ставшая младшим менеджером, смущённо чокнулась с ним бокалом. 

Казалось, это было вчера.

— Но ты правда очень красивая, — повторила она.

— И где именно? — уточнил Юнсок.

— Ну… цвет лица? — неуверенно пробормотала Мёнджун. 

Джэён закатила глаза. Если скажу, что я ослепительно выгляжу просто потому, что здорова, она мне поверит?

— Ты напоминаешь мне мою маму, которая хвалила меня за широкое лицо. Вы сговорились, что ли?

Обменявшись шумными приветствиями, они поговорили о делах в компании и о том, как прошли съёмки для журнала. Взглянув на часы, Юнсок сказал, что ему пора. Он заявил, что раз выпил сок и как следует поболтал, то долг начальника выполнен, и ровно в семь поднялся с места. Глядя на его неизменную пунктуальность, Мёнджун невольно рассмеялась.

— Это съешь потом, когда останешься одна, — Юнсок достал из сумки продолговатую коробочку и протянул ей.

Коробочка цвета слоновой кости была перевязана аккуратной ленточкой. Внутри оказались макаруны, которые однажды Джэён приносила в офис к чаю. Видимо, он запомнил, как Мёнджун сказала, что они вкусные.

— Представляешь, аж в Мёндон за ними съездил, — сказала Джэён.

— Только не вздумайте отобрать, — пригрозил он и вышел из палаты.

С его уходом сразу стало тише, и только тогда Джэён подсела ближе к подруге. В её взгляде читалась неподдельная тревога.

— Когда ты снова станешь похожа на человека?

— Говорят, завтра это вытащат, а послезавтра, наверное, и дренаж снимут. Онни, смотри, — Мёнджун взяла спирометр и глубоко вдохнула. Шарик поднялся сантиметров на пять и с выдохом снова упал. — В первый день, когда я поступила, все три шарика взлетали мгновенно. Онни, попробуй ты.

Джэён вдохнула, и три шарика тут же прилипли кверху.

— И у тебя не получается?

— Ага. Рёбра так болят, что кашлять страшнее всего на свете. Надо откашливать мокроту, но я так боюсь этой боли, что хочется просто проглотить. А проглотить не могу — тоже больно. Горло болит, еда в рот не лезет. В туалет идти больно, поэтому и воду пить не хочется. Я на своих ногах сюда пришла, а после одной операции стала инвалидом. И что это вообще такое?

Она наконец высказала всё, что копилось, пусть и только Джэён. Та с огорчённым видом взяла её за руку.

— Ровно в полночь, примерно в это время, приходят измерять давление и температуру. И тогда, онни, в соседних палатах начинают плакать дети. Даже не дети — младенцы. Их будят, когда они только уснули, и они плачут: кто хнычет, кто в голос. А знаешь, что делают их мамы? Поют колыбельные, носят их на руках по коридору туда-сюда, — Мёнджун вдруг замолчала и стала теребить простыню.

— Завидуешь?

— Просто… маму вспомнила.

Кажется, лет в пять или шесть, она лежала в больнице. В комнате с жёлтым линолеумом, где на полу были постелены матрас и одеяло. Тогда её госпитализировали с сильной температурой и простудой, как позже рассказывала мама.

Ярче всего в памяти остались сладкий сироп из консервированных персиков и круглые, как луна, жёлтые дольки. А ещё — пончик с красной фасолью и густо посыпанные сахаром квабеги, которые папа приносил поздно вечером в бумажном пакете.

В палате не было туалета, и она ходила в общий, держась за мамину руку. Под дверью кабинки виднелись мамины тапочки, и стоило спросить: «Мама, ты здесь?» — как в ответ звучало: «Конечно, здесь».

Ей хотелось, чтобы сейчас на месте сиделки была мама. В тот момент, когда после снятия катетера она впервые пошла в туалет и сгорала от стыда, мама наверняка хлопнула бы её по спине и сказала, что это вовсе не проблема.

Когда дядя плакал, она подумала: если бы мама была жива, она бы тоже плакала? Слушая колыбельную из-за двери, она думала о том, что нужно было делать операцию ещё в детстве. Если бы она решилась тогда, в тринадцать, когда впервые узнала о дефекте, мама сидела бы рядом и пела колыбельные, вставляла бы соломинку в холодный сок, а отец поздно ночью открывал бы дверь палаты с шуршащим пакетом в руках.

Как бы она ни старалась этого не делать, когда становилось больно и обидно, она всё равно вспоминала маму.

— Этот твой приходил? — спросила Джэён.

Мёнджун покачала головой. Подруга хмыкнула и скрестила руки на груди. От бывшего жениха не было ни звонка, ни сообщения. Она понимала, что не примет его, но всё же думала, что он хотя бы раз появится. Если прийти неудобно, то позвонит. Или хотя бы напишет. Но от Чонгюна не было никаких вестей. 

Может, ему стыдно. Или неловко? Но если подумать, его родители тоже не выходили на связь. Я и не ждала, что они навестят меня, но они даже не позвонили. Насколько всё-таки связи между людьми бывают пустыми и непрочными.

— Ладно, проехали, — сказала Джэён. — А тот врач, ну, который тогда с тобой был? Ты говорила, он твой одноклассник.

— Тхэсоп? — уточнила Мёнджун. 

— Я его мельком увидела, когда заходила. Он очень даже ничего. У него девушка есть?

— Не знаю. Вроде нет, но я не спрашивала.

— Мне спросить?

— Зачем? — безучастно отозвалась она.

— В смысле — зачем? — Джэён широко раскрыла глаза. — Ты теперь свободна, вот и говорю: попробуй. И момент идеальный. И повод подойти есть. Ты после операции, тебе плохо, жених изменил, рядом никого, кто бы за тобой присматривал. Ты сейчас само воплощение жалости.

— Онни, ты постарела. Помнишь, как раньше, когда работала в компании, бесилась, что тётки пытаются всех подряд сосватать? А теперь говоришь то же самое.

— Тогда я злилась, потому что сводили с кем попало. А если бы меня пытались свести с таким врачом, я бы только спасибо сказала. Даже если смотреть чисто на внешность — глазам приятно. Куда лучше, чем этот хилый Ким Чонгюн. Ты же не слепая, сама видишь. Фигура — огонь, лицом — ягодка, характер, кажется, нормальный, да ещё и врач. Упустишь такого — дурой будешь.

— Хватит. Я не собираюсь сразу после расставания бегать и искать нового мужика. И если вдруг встретишься с ним потом, не неси всякую чушь. Мне и так неловко, а будет ещё хуже.

— Почему? Он к тебе совсем не проявляет интереса? Даже не смотрит? — с сожалением спросила Джэён.

Она не ответила. Только отвела взгляд и сказала, что у неё разболелась спина — слишком долго сидела. Подруга испугалась и велела ей лечь. Пока кровать с тихим поскрипыванием опускалась, Мёнджун невольно подумала о Тхэсопе.