Глава 51.0

— Даю тебе десять минут. Выходи.

Тхэсоп стоял у порога, и в его глазах читалась непоколебимая решимость — он не сдвинется с места, пока не добьется своего. Мёнджун, подавив тяжелый вздох, накинула пальто и обулась. Он тут же попытался придать лицу бодрый вид. 

— Есть пожелания? Мне как раз зарплата пришла, так что заказывай что угодно, угощаю. 

— На первом этаже есть столовая. Пойдем туда. 

Ей хотелось покончить с этим как можно быстрее и без лишних церемоний.

Они спустились в небольшое заведение в цоколе. В зале было всего шесть столиков; за одним из них хозяйка неспешно протирала приборы. Мёнджун выбрала место в самом углу, подальше от входа. Меню здесь было бесхитростным: пара видов густых супов, жареная рыба да свинина с овощами. Она часто заходила сюда раньше — еда здесь всегда была по-домашнему простой и свежей.

— Я буду твенджан-ччигэ, — сказала она. Тхэсоп кивнул, заказал ей суп, а себе — жареную макрель. Он подошел к кулеру, смешал холодную воду с горячей, чтобы она стала приятно теплой, и поставил стакан перед ней. Пока он раскладывал палочки и салфетки, Мёнджун безучастно разглядывала пятна на столешнице.

Поскольку она упорно не произносила ни слова, Тхэсоп поднял голову и уставился в телевизор, висевший высоко на стене. Там как раз шла какая-то передача с бытовыми советами. 

Она искоса смотрела в сторону входной двери. Мёнджун нарочно отводила взгляд, старалась смотреть куда угодно, только не на Тхэсопа, но его присутствие ощущалось кожей. 

Сердце — вещь коварная: чем сильнее пытаешься вытравить из него человека, тем отчетливее проступают детали. Плечи Тхэсопа, руки, длинные ноги, вытянутые под столом, — даже если не смотреть прямо и нарочно расфокусировать взгляд, всё это ощущалось слишком отчётливо. Несмотря на все старания, память предательски подсовывала воспоминания о том, как крепко эти руки её обнимали и какой родной запах исходил от его одежды, когда она прижималась к его плечу.

Вот поэтому я и не хотела с ним есть, — горько подумала она.

Вскоре стол заполнился тарелками с закусками, принесли горячий суп и золотистую рыбу. Перед каждым поставили по порции ослепительно белого риса. 

— Иди. Я поем сама и поднимусь к себе, — сказала Мёнджун, но Тхэсоп, проигнорировав её слова, решительно открыл крышку своей пиалы. 

— Ешь. И не торопись, жуй как следует.

Она подняла на него взгляд, полный немого вопроса, и он, будто прочитав её мысли, ответил: 

— Знаю. Лезу не в свое дело.

Мёнджун нехотя подцепила палочками несколько рисинок. Тхэсоп вздохнул, зачерпнул ложкой добрую половину порции риса и буквально вложил ей в рот. Стоило ей проглотить его, как он уже подносил ей ложку с супом. Она резко отвернулась. 

— Я сама. 

— Не будешь есть — буду кормить с ложки, — отрезал он.

Под этим пристальным взглядом ей пришлось съесть ложку супа. Когда она попыталась отложить приборы, Тхэсоп настоял: 

— Еще одну. 

— Хватит. Я же сказала, что справлюсь сама. 

— Ешь через силу. Тебе нужны силы, чтобы поправиться. Если не доешь, я позвоню твоему брату и скажу, что ты моришь себя голодом. Скажу, что ты выглядишь хуже, чем после операции.

Он бил по больному, и Мёнджун это знала. Ей меньше всего хотелось волновать дядю и поднимать лишний шум в семье. Она молча взяла ложку. 

— И рыбу тоже ешь. 

Тхэсоп ловко отделял кусочки макрели от костей и перекладывал ей в тарелку. 

— Я сама могу… 

— Рис, — скомандовал он, указывая на ложку.

Она съедала ложку риса — он тут же клал сверху рыбу. 

— Тщательно жуй. А теперь — суп. 

Мёнджун посмотрела на него с немым протестом, но Тхэсоп был неумолим: 

— Или мне самому тебя покормить?

Обреченно вздохнув, она съела кусочек тофу из супа. Видя, что она наконец начала есть, Тхэсоп тоже принялся за свою еду.

Случилось странное. Первые ложки казались ей безвкусным песком, но постепенно, когда тепло риса и наваристого бульона начало разливаться по телу, она почувствовала настоящий голод. Пустота внутри, которая казалась бездонной, начала понемногу затягиваться. С каждым глотком горячей еды бреши в её душе будто заполнялись чем-то надёжным и живым.

Пока она ела, Тхэсоп то отделял для неё рыбу от костей, то вылавливал из супа кусочки тофу. Мёнджун больше не сопротивлялась — просто молча ела. Что ей клали, то и съедала. Так, незаметно для себя, она осилила примерно полмиски риса и только тогда отложила ложку. Желудок за это время совсем отвык от еды — даже от половины порции она уже почувствовала сытость.

— Завтра утром съешь на ложку больше. Потом — на две. Постепенно вернешься в норму, — сказал Тхэсоп. 

Он забрал её недоеденный рис, переложил в свою миску и, не раздумывая, смешал его с остатками супа. Мёнджун даже не успела возразить — его ничуть не смутило, что он доедает за ней.

Вернувшись в квартиру, он первым делом выгреб из её аптечки все сильные обезболивающие. Он видел по глазам, что она пытается забыться в медикаментозном сне. Игнорируя её взгляд, он высыпал таблетки в унитаз и нажал на смыв. 

— Теперь они тебе не понадобятся.

Затем заглянул в холодильник. Увидев там лишь минеральную воду, он коротко бросил: 

— Я в магазин. Отдыхай.

Мёнджун, как послушный ребенок, опустилась на диван и уставилась в окно. На её лице застыла смесь усталости и безразличного смирения.

Через полчаса Тхэсоп вернулся, нагруженный огромными пакетами и десятикилограммовым мешком риса. Он тут же принялся хозяйничать: пересыпал рис в контейнеры, промыл пару стаканов крупы и поставил вариться. 

Молоко, сок, питьевой йогурт, масло, джем, готовые закуски — всё по очереди отправилось в холодильник. Батон хлеба, круассаны, печенье и маффины заняли своё место в большой корзине на столе. Банки с тунцом, консервированная ветчина, консервированные белые и жёлтые персики аккуратными рядами выстроились в шкафу. Под конец в отделение для фруктов легли яблоки и груши.

Тхэсоп поставил на плиту кастрюлю с купленным навынос легким бульоном. 

— Это суп с проростками сои. Я попросил, чтобы сделали помягче, так что завтра утром съешь.

Раздался мелодичный сигнал рисоварки, и по квартире поплыл густой, уютный запах свежесваренного риса. Мёнджун медленно поднялась с дивана и подошла к нему. 

— Тхэсопа. 

Он поднял на неё глаза, но промолчал. Он знал, что она скажет. Сделав вид, будто ничего не понимает, он открыл рисоварку и стал разрыхлять рис лопаткой, перемешивая ровную белую поверхность.

— Больше не приходи, — тихо, но твердо произнесла она. — Завтра я иду к дяде. В воскресенье у меня встреча с родителями Чонгюна, а с понедельника я выхожу на работу.

Тхэсоп продолжал ворошить рис, не проронив ни слова. 

— Со мной всё будет в порядке. За мной присмотрят Джэён, дядя и тётя. Так что… пожалуйста, не приходи больше. 

Она повторила это еще раз, медленно, глядя ему прямо в глаза: 

— Не приходи, Тхэсоп.

Он отложил лопатку и наконец посмотрел на неё. В груди всё сжалось от её слов. 

— Неужели я совсем ничего не могу для тебя сделать? 

— Можешь, — её голос прозвучал глухо, надтреснуто. — Сотри меня из своей памяти. Просто забудь, что я существую.

Он тяжело вздохнул и долго смотрел на кухонную стену. Всё остальное он бы сделал для неё без колебаний. Всё, кроме этого. Но именно об этом единственном невозможном Мёнджун его и просила. Тхэсоп медленно перевёл дыхание. А потом поднял взгляд на Мёнджун.

— Из нас вышла бы потрясающая пара, — заговорил он наконец. Голос его был полон горькой уверенности. — Мы бы ссорились каждый день, но мирились бы так, что искры летели. Мы стали бы друг для друга всем: друзьями, любовниками, семьей. Единственными в целом мире, кого невозможно заменить. И это не мои фантазии, Мёнджуна. Ты и сама знаешь, что это правда. Так что… просто выбери меня. Плюнь на всё и будь со мной. Я буду рядом.

Будущее, о котором он говорил, развернулось у неё перед глазами, как живая картина. Они смеются до слёз, ссорятся, мирятся, обнимают друг друга каждый день. Вместе ездят по горам и к морю, по всей стране, стоят на ветру с растрёпанными волосами и крепко прижимают друг друга к себе. Сияющие, ярче солнца, легче летнего ветра.

— Давай на этом закончим.

Тхэсоп видел в облике Мёнджун спокойное, окончательное отречение. Он думал о том, как было бы прекрасно, если бы он мог так же уверенно заявить, что исцелит все её раны и воспоминания, как тогда, когда он вскрывал её тело, чтобы спасти сердце. Как было бы хорошо, если бы он мог с беззаботной уверенностью пообещать: «Это нежное чувство, только-только пустившее росток, однажды вырастет в огромное дерево и укроет тебя от всего».

Но, к несчастью, и ты, и я слишком хорошо знаем: есть раны, которые одной любовью не закрыть. Если силой развернуть тебя к себе, когда ты смотришь в другую сторону, станем ли мы счастливы — или только ещё несчастнее? Я должен уважать твой выбор, твой путь, который ты выбрала не рядом со мной. Тогда почему мне так трудно отпустить?

— Знаешь… когда мы ели… — тихо заговорила Мёнджун. — Когда ты сказал мне тщательно жевать, я вспомнила маму. Прошло больше десяти лет с тех пор, как кто-то ворчал на меня, заставляя поесть. Представляешь, как долго никто не говорил мне таких слов.

Мёнджун тихо улыбнулась. Лицо у неё было таким усталым, что у Тхэсопа болезненно сжалось сердце.

— Но я не смогу ничего дать тебе взамен. Я только причиню тебе боль. А я этого не хочу. 

Мёнджун знала: если Тхэсоп будет рядом, она неизбежно начнет на него опираться. Он будет чистить ей рыбу, наливать суп, стучать в её дверь, чтобы вытащить на ужин… Он — единственный человек в мире, кому не всё равно, как она. И именно ему она наверняка причинит больше всего боли.

— Даже просто друзьями быть нельзя? — с последней надеждой спросил он. 

— Нет. Нельзя. 

— Значит, просто забыть о тебе? 

— Так будет лучше. 

— И как мне это сделать?

«Как я должен тебя забыть?» — спрашивал его взгляд. Она ответила с мимолетной улыбкой. 

— Постарайся.

Тхэсоп не улыбнулся в ответ. Он понимал: если он уйдет сейчас, она снова останется один на один со своим мраком. Она закроется ото всех и будет медленно гаснуть в одиночестве. Просить его уйти было высшей степенью жестокости. 

— Боюсь, у меня не получится.

Он понимал, что навязываться человеку, которому ты не нужен — это своего рода насилие, но он не мог просто развернуться и уйти. Глядя на его упрямство, Мёнджун вздохнула. Ей не хотелось говорить эти слова, но выбора не оставалось.

— Если мы продолжим видеться, это будет значить только одно — что я изменяю жениху. Ты этого хочешь? Быть моим любовником? Я не против.

Тхэсоп замер. «Если тебе так хочется обладать мной — моё тело я могу отдать даром; пользуйся, пока не надоест, а потом выбрось». Именно так это прозвучало.

— Хочешь быть моим любовником? Спать я с тобой могу, — её тон был пугающе будничным.

Лучше бы она прогнала его, накричала. А так — всё это превращало искренность Тхэсопа в жалкое попрошайничество. Выходит, секс — это что-то вроде милостыни, подачки из жалости? 

В его глазах отразилась нестерпимая боль. Мёнджун молчала. Тхэсоп молча развернулся. Он не стал прощаться, просто вышел из квартиры, закрыв за собой дверь.

Всё правильно. Так и должно быть, — твердила она себе и зашла в темную комнату. Тьма уже ждала её.