Глава 56.0

Кисть уверенно скользила по шелку. И всюду, где проходил её кончик, на шёлковом полотне шестидесятого размера расцветали цветы. Это была картина, изображающая женщину, чьё тело наполовину состояло из цветков сливы. Соль писала со спины женскую фигуру почти в полный рост; казалось, та слегка повернула голову и смотрит назад.

— Я слышала вы, госпожа Соль, в последнее время работаете ночи напролет, — сказала Чон Сумин, директор галереи «Маджун», открывая дверь в студию на крыше.

Соль ответила, не оборачиваясь и не отрываясь от работы:

— Иногда наступают такие моменты. Когда кажется, что если не буду рисовать, то сойду с ума.

Сумин посмотрела на профиль художницы, которая, сосредоточенно вытянув губы, прорисовывала тычинки: в этот миг она была поразительно похожа на женщину с картины.

— Это вы? — спросила директор.

— Кто знает, — небрежно бросила она и отступила на шаг, оценивая результат. Затем снова подняла кисть и одним точным движением выписала волосы.

— Цветы сливы? — уточнила Сумин.

— Да.

— Символ верности и стойкости?

Вместо ответа Соль едва заметно улыбнулась. Кто эта женщина, чьё тело проросло цветами сливы? Мать? Ли Мёнджун? Или она сама? Соль и сама не знала ответа. Опущенные веки и ресницы напоминали мать, округлый лоб — Мёнджун, а линия, соединяющая шею и плечи, была точь-в-точь как у неё самой.

— А где ваш молодой человек?

— Ушёл недавно, — ответила она с таким видом, будто не желала продолжать разговор. Директор пожала плечами и вышла. Соль даже не обернулась на стук закрывшейся двери.

Чонгюн, который всего час назад не мог скрыть своего волнения, когда Соль расплакалась из-за обручальных колец, твердил, что у него нет выбора из-за отца. Ещё когда ему позвонила Мёнджун, он начал прятать глаза, а в итоге просто оставил Соль и ушёл. Ушёл, бросив на прощание пустые слова о том, что постарается убедить Мёнджун.

Компания, компания, компания… Чонгюн повторил это слово сотню раз. «Компания в опасности», «нужно спасти компанию», «акции компании».

Соль изо всех сил притворялась, будто слушает, делала вид, что понимает его затруднительное положение, и повторяла, что верит ему, но внутри неё бурлила раскаленная лава, способная расплавить даже железо. Она давно не чувствовала такой бешеной ярости. Захлебываясь от злобы, она кричала и рвала на себе волосы.

А потом Соль взялась за кисть. Ничто так не помогало выплеснуть эмоции как живопись. Люди восхваляли её талант, а она искренне не понимала их. Что в этом сложного? Нужно просто поднять руку и рисовать. Почему они не могут?

Рисовать для неё было так же естественно, как дышать или писать буквы. Раз есть глаза — значит, видишь; раз есть руки — значит, рисуешь. Глядя на картины в маминой галерее, она ещё в раннем детстве думала: «Я бы нарисовала лучше».

Самым полезным из того, что оставил после себя её так называемый отец, был дар к рисованию. Она помнила момент, когда гнев на биологического отца угас, словно залитый водой огонь. Это случилось в тот день, когда она впервые увидела созданный им вихрь ярких, чистых цветов. Она подумала: если человек способен писать такие картины, то какое значение для него имеют жена и дети? Он был воплощением безумия и страсти. Вечно скитающейся душой.

Вся в отца, она порой чувствовала, что сойдёт с ума, если немедленно не начнёт рисовать. В дни, когда амплитуда чувств выходила за пределы её тела, она бралась за кисть и писала как одержимая. Казалось, всё её существо превращалось в инструмент, а душа становилась проводником какой-то неведомой силы.

Широким взмахом закончив полотно, Соль повалилась на пол. После того как она вложила в картину всю свою энергию, собственное тело казалось пустой оболочкой. Она лежала неподвижно, ощущая себя невесомой, словно воздух, и в голове один за другим всплывали образы.

Далекое прошлое, глубокая ночь, свет, пробивающийся из маминой комнаты, и раскатистый смех. Усталое лицо Чонгюна и его робкая улыбка. Безупречные ногти Мёнджун. Ослепительные вспышки фотокамер, когда она оборачивалась в аэропорту, пытаясь сбежать. Все эти воспоминания возникали и гасли, сменяя друг друга.

Лучше бы она унаследовала только отцовские черты. Тогда ей хватало бы одной живописи. Но врожденный талант не приносил удовлетворения. Внутри жило нечто, что невозможно было заполнить, — словно вечно голодный дух, чью жажду нельзя утолить. Должно быть, это досталось ей по материнской линии.

Мама. Мама. Мама. Блистательная, красивая и вульгарная — моя мать.

Соль вдруг почувствовала: эта бесконечная жажда утихнет, только когда Ли Мёнджун рухнет. Вот тогда она сможет почувствовать сытость, даже не прикасаясь к еде.

Она долго лежала, не шевелясь и отрешённо глядя в пустоту, пока наконец с тяжёлым вздохом не поднялась. Она взяла со стола телефон, открыла ящик и нашла визитку.

— Продюсер Чан Унгён? Да, это Юн Соль. Хотела узнать, в силе ли ещё ваше предложение об участии в программе.

— [Конечно! Если вы согласны, мы подстроим график под вас. Вы были для нас кандидатом номер один. Но почему вы передумали?]

— Есть история, которую я хочу кое-кому рассказать, — ответила Соль с улыбкой и подумала про себя, что в этой жизни настал день, когда и от матери может быть какая-то польза.

***

Чонгюн стоял у порога квартиры Мёнджун, сжимая в руке бумажный пакет с кимбапом. Он убеждал себя, что принес этот злосчастный ролл не из покорности её капризным прихотям, а лишь пытаясь всё исправить, пока ситуация не стала необратимой.

Ему казалось, он знает её как никто другой. Они были вместе с самого детства, видели друг друга настоящими, без прикрас и масок. Пусть сейчас она вела себя жестоко, Чонгюн верил: скоро она снова станет прежней. Он не мог облечь это чувство в слова, но знал точно — Мёнджун не «такая».

Именно потому, что она не была «такой», он верил: за её угрозами распродать акции ничего не стоит. Эти бумаги, ценою всего-то в три миллиарда вон, были не просто долей в бизнесе или инструментом влияния. Они были символом — знаком дружбы и неразрывной связи между их семьями.

Что-то вроде родового поместья, которое передается из поколения в поколение, но не принадлежит кому-то одному. Чонгюн был уверен: Мёнджун не сможет так просто избавиться от них — если не ради него, то ради своих родственников и того крепкого узла, что связывал обе династии.

В глубине души закрадывалась мысль: а так ли уж он виноват? Разве он заслужил побои отца и такое обращение — как с последним подонком? Разве его проступок стоит того, чтобы они уничтожали друг друга или разрушали компанию с вековой историей?

Он просто её не любил. И это было взаимно. 

Чонгюн нажал на звонок, надеясь, что они смогут расстаться по-взрослому, пожелав друг другу счастья.

— Твой любимый салатный кимбап. Я попросил добавить побольше острого перца, — сказал Чонгюн, выкладывая пакет на кухонный остров. Мёнджун смотрела на него в упор, не выражая никаких эмоций, но он старался говорить ласково, убеждая себя, что нужно немного потерпеть, пока её гнев не утихнет. — Его только что приготовили. Ешь, пока не остыл. Ты же говорила, что проголодалась.

— Видимо, ты и вправду испугался. Испугался, что я что-нибудь сделаю с Юн Соль.

— Я пришёл не потому, что испугался, а потому, что беспокоился о тебе, — искренне ответил он.

— Видишь след на моей щеке? Это дело рук твоей матери. Так что вставай на колени и проси прощения, — она указала на пол за журнальным столиком. 

Чонгюн растерянно моргнул, не понимая, к чему она клонит.

— Я же не могу сказать твоей матери, чтобы она встала передо мной на колени и извинилась. Она ведь моя будущая свекровь. Так что отдувайся за неё.

— Мёнджун, давай не будем.

— Надо же, как заговорил. Твоей матери можно приходить и бить меня по лицу, а мне нельзя заставить тебя опуститься на колени? Вставай. Склони голову. Моли о прощении. Скажи, что виноват.

— Прости. Мне правда жаль, что мама в порыве гнева позволила себе лишнее, — сказал он, неуверенно подходя ближе. 

Мёнджун усмехнулась и снова указала взглядом на пол.

— Даже на колени встать не можешь? Гордость мешает? Не слишком ли ты самонадеян? Требуешь от меня не выходить замуж, не продавать акции, не трогать Юн Соль — и при этом не готов поступиться своей никчёмной гордостью?

Чонгюн крепко закусил губу и сделал шаг вперёд. Он опустился на колени и, положив руки на бедра, посмотрел на неё.

— Если хочешь, я буду молить о прощении. Если хочешь — бей. Но, Мёнджун, я к тебе не вернусь. Если бы мог, вернулся бы давно. Я больше не хочу притворяться и собираюсь жить так, как велит мне сердце.

— Хочешь, я скажу, чего стоит твоя воля? Она испаряется, стоит тебе получить пару затрещин. Где она была сегодня днём, когда мы выбирали кольца и ты расплачивался картой? Очень удобная у тебя волюшка — достаешь и прячешь, когда тебе вздумается.

Чонгюн сжал кулаки, молча снося её ядовитые обвинения. Он понимал: Мёнджун ранена. И ранил её он. А раз так, он может это вытерпеть. Он стиснул зубы и глубоко вздохнул.

— Мёнджун, я верю в тебя. Ты не такая.

Она прыснула от смеха и посмотрела на него с нескрываемым презрением.

— Ким Чонгюн, я тоже тебе верила. Хочешь верить — верь, а я твою веру растопчу.

— Что бы ты ни делала, я не стану плясать под твою дудку. Сейчас я вынужден подчиняться отцу, но в любой момент я могу сбежать с Соль или просто зарегистрировать наш брак. Я не делаю этого только потому…

— Так делай. Беги, регистрируй брак — делай что хочешь. Я же сказала: мне ничего не стоит продать акции. Думаешь, мне в радость эта волынка? Я сама жду, когда ты скажешь: «Продавай всё к чертям, я к тебе не вернусь». Чтобы покончить с этим раз и навсегда.

— Нет, ты не сможешь. Это не то, чем ты вправе так распоряжаться, — решительно произнес стоящий на коленях Чонгюн. 

Мёнджун посмотрела на него сверху вниз и взяла в руки телефон.

— Неужели?

Она открыла список вызовов и коснулась номера без имени. Не успели пойти гудки, как на том конце ответили. Мёнджун включила громкую связь и положила аппарат на стол.

— [Ох, госпожа Ли Мёнджун! Неужто до вас наконец дозвониться можно?]

Собеседник сразу понял, кто звонит. Чонгюн вздрогнул: этот голос с характерным кёнсанским акцентом показался ему пугающе знакомым.

— Я получила ваше сообщение. И примерно догадываюсь, о чём пойдёт речь, — сказала Мёнджун.

— [Ну что вы, мы же не заставляем. Цену дадим вдвое больше, а захотите место в правлении — устроим. Мы ведь искренне за «Тхэпхён Электроникс» радеем. Разве ж это дело, когда мажоритарии такое творят? Допэмиссии эти их, деньги компании на ветер… Негоже так поступать.]

— А вы настойчивы.

— [Кстати, госпожа Ли Мёнджун, уж не знаю, в курсе ли вы… Наши люди тут кое-что разузнали. Ким Чонгюн, сын председателя, на котором вы жениться собрались — у него же девка есть. Если нужно, мы все доказательства предоставим. Нельзя же позволять так с собой обходиться! Может, ну его всё, перевернём страницу и начнём с чистого листа? Что скажете?]

Глядя в мертвенно-бледное лицо Чонгюна, Мёнджун ответила:

— Мне нужно время подумать.

— [Что ж, тогда я жду. Обижать не станем, так что звоните, как надумаете.]

— Хорошо. Я перезвоню.

Мужчина на том конце провода заливисто рассмеялся и повесил трубку. Ладони Чонгюна мгновенно стали влажными от пота.

— Ну как? Продаём? Так ведь нам обоим будет проще, верно? Перезвонить ему прямо сейчас?

Чонгюн до боли стиснул челюсти. Он сжал вспотевшие ладони в кулаки, но так и не смог заставить себя разомкнуть плотно сжатые губы. Видя его молчание, Мёнджун усмехнулась, словно иного и не ожидала.

— Как скучно.

— В следующий раз не гоняй меня за кимбапом, который даже не собираешься есть. Я пришёл, понимая, что это лишь твоя прихоть, но…

— Кто сказал, что я не буду?

Мёнджун подошла к кухонному острову и открыла бумажную коробку. Она взяла палочки и стала один за другим отправлять роллы в рот. Холодные, сухие куски тяжело проваливались внутрь. Не запивая ни глотком воды, она методично доела всё до конца, демонстрируя Чонгюну свою решимость. Тот покачал головой с выражением глубокого отвращения.

Проглотив последний кусок, она смахнула пустую коробку и палочки в пакет.

— Теперь уходи. И мусор захвати.

Она швырнула пакет в его сторону и ушла в спальню. Он ещё долго сверлил взглядом валяющийся на полу мусор, словно перед ним лежала сама Мёнджун.