Глава 63.0
Чонгюн так и не пришёл. Соль специально вышла позже назначенного времени, давая ему время решиться, но он и носа не показал. Понимая, что теперь ей остается полагаться только на собственную злость и упрямство, она поднялась со своего места.
Дрожащей рукой она взяла стакан и точно так же выплеснула воду Мёнджун на голову. Вода обрушилась на ту с резким всплеском.
— У меня будет ребенок. А у тебя, нелюбимой, детей не будет. И он получит всё. Даже то, что причиталось тебе.
С бледным, как снег, лицом и алыми, как кровь, губами Соль бросила эти слова и отвернулась. С волос Мёнджун тяжело стекала вода.
Капли, бежавшие по лицу, затекали за шиворот. Казалось, холодные тонкие змеи медленно скользят от самой макушки вниз. Не пытаясь вытереться, она смотрела на стол, где лежали обрывки чеков — размокшие и прилипшие к столешнице.
До неё доносился шепот. Можно было не оборачиваться: взгляды всех посетителей лаунж-бара были прикованы к ней. Множество глаз — те же, что когда-то подсматривали за ней из-за забора старого дома в Хонгын-доне, те, что заглядывали в окна школьного класса, — снова сверлили её. Они ползали по телу, точно холодные и тонкие змеи.
Нужно поднять руку и вытереть лицо. Встать, уйти домой, постирать вещи, помыться, поесть. Сделать вид, что ничего не произошло.
Мёнджун пыталась собрать воедино свои чувства, разорванные, словно клочки бумаги, но не могла. Её руки мелко дрожали. И не только руки. Дрожь колотила её до самого нутра. Казалось, заговори сейчас с ней кто-нибудь, и голос её сорвется — так сильно, до самой глубины души, её трясло.
Она медленно выдохнула. Дневной свет, льющийся из окна, казался тонким и острым. Мёнджун отрешенно смотрела на свою дрожащую в лучах солнца руку и думала.
Пусть бы я сошла с ума. Чтобы не знать ни стыда, ни отчаяния. Пусть та прежняя, разумная Мёнджун умрёт, оставив после себя пустую оболочку. Пусть я просто исчезну, испарюсь без следа.
На стол легла тень. Она почувствовала за спиной чьё-то присутствие, но не обернулась. Силуэт не прошёл мимо, а решительно шагнул к ней.
— Совсем не знаешь цену деньгам, глупышка.
Этот голос она слышала сотни, тысячи раз; его невозможно было забыть даже во сне. Мёнджун резко вскинула голову. Это был Тхэсоп.
— Если подберу — они будут мои?
Тхэсоп наклонился. Он аккуратно собрал обрывки бумаги и сложил их стопкой в ладони. Его движения были спокойными и обыденными. Подобрав последний клочок, он выпрямился и повернулся к Мёнджун.
Она даже не подумала спросить, как он здесь оказался. Мысль о том, что в крупном отеле всегда много людей, тоже не пришла ей в голову. Позор от того, что её застали в таком жалком, ничтожном состоянии, захлестнул Мёнджун с головой.
Не обращая внимания на её стыд, Тхэсоп подошел к ней так просто, будто они виделись только вчера или договаривались о встрече сегодня. Он казался невозмутимым, но это было не так. В отличие от одного глаза, который спокойно и мягко смотрел на неё, другой оставался неподвижным. Мёнджун видела: Тхэсоп в ярости и едва сдерживается, чтобы не взорваться.
— Хватайся.
Он протянул ей руку. Она замерла перед ней, словно перед спасительным канатом, брошенным с небес. Мёнджун взяла его за руку и поднялась. В этот миг она гадала: это внезапное спасение — награда ей или наказание?
***
Всю дорогу от отеля до дома в машине царило молчание. Когда Тхэсоп остановил автомобиль на подземной парковке жилого комплекса, где жила Мёнджун, она произнесла бесстрастным голосом:
— Спасибо, что подвез.
«А теперь проваливай» — ясно читалось на её лице. Тхэсоп повернулся и посмотрел на неё. Лицо её было непроницаемым, она прятала чувства и мысли так же надёжно, как прячут комнату за плотно закрытыми створками ширм.
Я думал: раз ты меня отталкиваешь с таким видом, я должен, как дурак, послушно притворяться понимающим и оставить тебя в покое. Даже зная, что в итоге ты обрекаешь себя на разрушение и смертельное одиночество. Я убеждал себя, что это и есть моя забота, мой лучший выбор.
Что я останусь тем, кто ничего не сделал, а значит — никем. А ты будешь из последних сил цепляться за этот мир, пока не превратишься в пустой призрак.
Когда он, выходя после обеда с родителями, увидел Мёнджун под градом бумажных обрывков, его словно полоснули ножом. А когда её облили водой, он на себе ощутил, что значит «кровь стынет в жилах». Глядя на Мёнджун, которая после ухода той женщины сидела в оцепенении, как живой труп, он чувствовал, что внутри у него всё выгорает.
Должно быть, всё началось именно тогда.
Он решил: хватит. С самого начала всё было неправильно. Его натура не терпела долгого ожидания. Он не умел стоять на месте и именно поэтому так долго блуждал в потёмках. Разум и сердце твердили разное. Но когда это он жил одним холодным рассудком?
Тхэсоп прищурился, прикидывая расстояние. Сидящая рядом Мёнджун была далёкой, почти недосягаемой целью. К тому же — человеком безразличным, повернувшимся к нему спиной. Шанс на успех был ничтожно мал, провал казался почти неизбежным. Возможно, он так никогда и не сможет до неё дотянуться.
И всё же я от тебя не откажусь. Тхэсоп натянул бейсболку, поудобнее перехватил мяч. Уйти с питчерской горки, так и не сделав ни одного броска, — не в его стиле. Сомнениям конец. Этот миг станет его решающим броском.
— Пусть я буду для тебя мимолетной интрижкой — мне плевать. Выходи.
Во взгляде Мёнджун промелькнуло смятение. Пытаясь скрыть его, она медленно моргнула. Безразличный ответ эхом раздался в тишине салона:
— Как хочешь.
В гостиной было слишком светло. Она швырнула пальто на диван и с застывшим лицом принялась расстёгивать пуговицы на рубашке. Встретившись взглядом с Тхэсопом, она бросила коротко:
— Раздевайся. Чего стоишь?
Её лицо казалось бесстрастным, но это было не так. Мёнджун была в ярости. Казалось, она была пропитана ядом до самых кончиков волос.
— Ты же за этим пришёл? Ну же! — язвительно бросила она, продолжая расправляться с пуговицами. Сквозь распахнутую рубашку то и дело мелькало худое тело.
Тхэсоп понимал, что сейчас творится у неё в душе: она намеренно вела себя как женщина, пустившаяся во все тяжкие. И от этого понимания его самого захлестнул гнев. Она предлагала ему себя на одну ночь, лишь бы он потом исчез из её жизни.
— Думаешь, если будешь так себя вести, я просто уйду? Тебе становится легче, когда ты сама обращаешься с собой как с мусором? Так проще выносить позор?
В глазах Мёнджун вспыхнуло пламя.
— Что ты вообще понимаешь, раз смеешь нести такую чушь?!
— А чего я не знаю? Твой отец бросил тебя, даже мать отвернулась. Жених изменил тебе, и не с кем-то, а с дочерью женщины, которая была любовницей твоего отца. С той, что обладает талантом, о котором ты всегда мечтала. И теперь эти двое милуются у всех на виду, как идеальная пара. А ты от обиды решила вернуться к этому куску дерьма…
Мёнджун ударила его по щеке дрожащей рукой. Тхэсоп, не обращая внимания на боль, железной хваткой перехватил её запястье и продолжил:
— Ты приняла это решение, но даже забрать у неё его толком не можешь! Сидела там, в людном месте, получив водой в лицо, и смотрела в пустоту как привидение! И ты показываешь мне это после всех слов о великой мести?! Ты позволяешь так с собой обращаться?!
Они сверлили друг друга яростными взглядами. Она попыталась вырвать руку, но тщетно. Тхэсоп только крепче сжал её запястье и дернул на себя, так что их тела столкнулись почти вплотную.
— Если не собираешься ничего делать — проваливай, — прошипела она, стиснув зубы.
— Нет, — отрезал он.
Мёнджун рванулась, но его физическое превосходство было подавляющим. Его руки, крепкие как ветви старого дерева, удерживали её на месте, сколько бы силы она ни прикладывала. Вне себя от раздражения, она закричала:
— Отпусти!
Она извивалась всем телом, но Тхэсоп не шелохнулся, давая понять: делай что хочешь, я не отступлю.
— Отпусти! Сказала — пусти! Пошёл вон!
Доведённая до крайности, она начала бить его свободной рукой. Сначала колотила по плечу, а когда это не помогло — принялась осыпать ударами грудь и руки. В какой-то момент её ярость переросла в исступление: она пиналась, царапалась и кусалась. Её ногти оставили глубокие борозды на его шее и руках. Когда она окончательно сорвалась на дикий, беспорядочный протест, Тхэсоп перехватил и вторую её руку.
Мёнджун тяжело дышала, не сводя с него гневного взгляда. Сколько бы она ни напрягала мышцы, вырваться было невозможно. Тхэсоп стоял как скала. И она возненавидела его за это.
Ненавижу, ненавижу, всей душой ненавижу.
Ненавидела за то, что, сколько бы она ни била, сколько бы ни кусала и ни говорила гадостей, он оставался неуязвимым. Ненавидела за то, что он, ничего не зная, лез к ней со своей заботой. Но больше всего она ненавидела его за то, что он стал свидетелем её самого позорного момента, самой унизительной сцены, её самой жалкой ночи. Когда в отеле она осознала, что он здесь, её ослепило чувство стыда. В тот миг, когда она поняла, что Тхэсоп увидел её такой — превратившейся в искореженное, пугающее чудовище, — ей захотелось умереть. Это был самый постыдный кадр в её жизни.
Мёнджун смотрела на него глазами, похожими на раскаленные угли. И вдруг эти покрасневшие глаза мгновенно наполнились слезами. Крупные, тяжёлые слёзы покатились по щекам.
Тхэсоп выпустил одну её руку. Он протянул ладонь и медленно, осторожно коснулся её лица. Почувствовав, как он стирает слёзы, Мёнджун не выдержала и закричала:
— А-а-а-а-а-а!
Это был крик человека, который больше не мог сдерживать обиду. Крик невыносимого отчаяния, бездонной пропасти в душе. Она содрогалась всем телом в этом горестном вопле, и Тхэсоп крепко прижал её к себе. Звуки её крика, похожие на кровавые раны, эхом отдавались в его собственном теле.
Вслед за криком пришло рыдание. Она рыдала навзрыд, так, будто плакала сама её израненная душа. Глубокие, захлебывающиеся звуки заставляли Тхэсопа дрожать вместе с ней. Мёнджун плакала долго, выплескивая всю ту горечь, которую копила годами.
— Ненавижу… всё… всех ненавижу-у-у!
Глядя на содрогающуюся в его объятиях Мёнджун, он почувствовал, как и его собственные глаза застилает влага.
Рыдания, в которых она выплеснула всё до самого дна, постепенно стихли. Мёнджун изредка судорожно всхлипывала, а затем, совершенно обессилев, безвольно обмякла и, прислонившись к Тхэсопу, тяжело дышала.
Он склонил голову, погладил её по щеке и стёр следы слёз. Ему так много хотелось сказать, но он не мог вымолвить ни слова. Казалось, что даже слова утешения прозвучат сейчас как фальшь, поэтому он осторожно гладил её, прижимая к себе. Не прося прощения, не спрашивая, всё ли в порядке, Тхэсоп долго-долго обнимал Мёнджун.
Она с трудом разомкнула опухшие веки, подняла голову и встретилась взглядом с ним. В его глазах читался немой вопрос: полегчало ли ей. Видя, как Тхэсоп, за спиной которого светило осеннее солнце, внимательно вглядывается в её лицо, Мёнджун почувствовала, что к глазам снова подступают слезы.
Странно. Ты раз за разом видишь моё падение, видишь то жалкое дно, которое я не хочу показывать никому, и я знаю, что всё это отражается в твоих глазах. Но почему-то только рядом с тобой я чувствую себя полноценным человеком. Ты заставляешь меня обманываться, верить, что я ещё чего-то стою. И я это ненавижу. Я просто хочу разрушить себя. Оставь меня, дай мне сломаться.
Когда на глазах у неё снова выступили слезы, он тихо спросил, желая хоть как-то остановить её плач:
— Может, займёмся сексом?
От этой нелепицы она невольно издала сухой смешок. Ей стало досадно на Тхэсопа за то, что он умудряется смешить её даже в такие моменты, и по щекам покатились слёзы. Они долго смотрели друг на друга в повисшей тишине. Атмосфера неуловимо изменилась. Взгляд Тхэсопа стал обжигающим.
— Тебе меня жаль? — спросила она севшим голосом.
— Нет, — он ответил так, словно ему и не нужно было обдумывать ответ. — Жалко здесь только меня — человека, которому то и дело велят проваливать. Если кто-то на улице крикнет «проваливай», я оглянусь, думая, что это мне.
Она слабо усмехнулась. При виде её улыбки на губах Тхэсопа тоже появилась мягкая улыбка. Осторожно убрав волосы с её лица и заправив прядь за ухо, он произнес:
— У меня болит сердце. Когда я думаю о тебе.
От внезапно защемившего чувства в груди Мёнджун крепко сжала кулаки. Она видела свое отражение в его глазах. Он смотрел на неё так же, как и всегда с их первой встречи. Взглядом, в котором неизменно светилась улыбка. Взглядом человека, который всё знает, но не лезет с расспросами. Который всё равно приходит и тревожится, в порядке ли она.
Ей было противно видеть себя в этих глазах. Ненавистна была своя слабость и трусость, своя низость и бесстыдство — то, как низко она пала. Ей была омерзительна собственная тяга опереться на Тхэсопа, ведь она прекрасно понимала, что в итоге причинит ему боль. Глядя на мужчину, который, словно зеркало, отражал всё, что она в себе ненавидела, Мёнджун сказала:
— Чтоб ты сдох.
Он склонил голову и ответил:
— Я и так умираю.
Их губы слились в поцелуе. Мёнджун медленно закрыла глаза.
прим. пер. Если вам не очень понятно, почему она желает ему сдохнуть, я отвечаю себе на этот вопрос в том числе отрывком из 37 главы
Неужели нельзя сдержаться? Настолько невыносимо? Любовь — это что, настолько безрассудное и неуправляемое чувство? Если так — тогда умрите. Если вам так хорошо вместе, обнимитесь и прыгните со скалы. Вот тогда я, возможно, пойму силу вашей «любви».