Глава 57.0

Тхэсоп впервые за долгое время шёл по улицам Чхонджу. Он выкроил немного времени и приехал сюда под предлогом приближающейся годовщины свадьбы родителей, а на самом деле — чтобы привести в порядок мысли.

— Там свиные ребрышки готовят — просто пальчики оближешь! Тебе точно понравится. Помнишь «Намхён кальби» в Сугок-доне? Ты там так уплетал, что за ушами трещало. Дорогая, ты же помнишь? Тхэсоп один порций пять тогда съел. Я так расстроился, когда та забегаловка закрылась, а оказалось, невестка хозяев теперь за ратушей торгует.

Токгю был в приподнятом настроении с самого выхода из дома. Точнее сказать, он воодушевился в ту самую секунду, когда Тхэсоп позвонил и сообщил о приезде. Отец тут же бросился бронировать столик и к моменту прибытия сына был полностью готов к выходу.

— И жарят так же, на углях. Вкус — закачаешься.

Токгю шел быстро, несмотря на легкую хромоту. Глядя, как отец припадает на одну сторону, Тхэсоп прибавил шагу. Одной рукой он взял его под локоть, а другой сжал ладонь матери.

— Ну, пап, ты прямо расцвел.

Миён отозвалась на слова сына:

— Зубы толком не держатся, а всё туда же — ребрышки ему подавай.

— Да что с моими зубами не так? Импланты сидят как влитые. И вообще, это же Тхэсоп их любит.

— Конечно-конечно. За свиные ребрышки я душу продам, — Тхэсоп с улыбкой кивнул. Он любил их в детстве, когда вкус мяса для него определялся только сладким маринадом. Наверное, тогда он ел их с таким аппетитом ещё и потому, что был постоянно голоден. Сейчас он по-прежнему был неприхотлив в еде, но говядину всё же любил больше свинины. Впрочем, он решил, что родителям об этом знать ни к чему.

Они устроились в тесном, видавшем виды заведении и сгрудились вокруг жаровни с раскалёнными углями. Когда маринад и жир капали на огонь, вверх с шипением поднимались густые клубы дыма. Тхэсоп жмурился и отворачивал голову, спасаясь от едкой гари, от которой щипало в глазах. Вытирая слёзы пальцами, он негромко произнес:

— Пап, тебе ведь нравится Чан Хёнми? Я забронировал билеты на её шоу. Приезжайте с мамой в Сеул на выходные.

— Правда? А ну-ка, дайте нам бутылочку соджу! — Токгю просиял и громко позвал официанта. Откупоривая бутылку, он довольно пробасил: — Благодаря сыну я каждый год в сеульских отелях сплю, деликатесы ем да на концерты хожу. Не зря растил.

— Тебе же учиться надо, зачем на это тратиться? Мы бы и без этого обошлись, — мягко упрекнула Миён, но Тхэсоп ухмыльнулся. С тех пор как мать перенесла операцию из-за рака щитовидной железы, он каждую годовщину их свадьбы бронировал люкс в отеле и билеты на выступления их любимых артистов. И каждый год Токгю с гордостью пересказывал соседям, где они были, что ели и каких знаменитостей видели.

Вообще-то после того, как Тхэсоп уехал учиться в Сеул, родители и без того по нескольку раз в год ездили и по стране, и за границу. Потому он долго думал, что о них и так не нужно особенно заботиться, и просто вручал конверт с деньгами разве что на дни рождения. Но после болезни матери многое изменилось. Он решил больше не отпускать настоящее с мыслью: потом, когда-нибудь, когда появится время, когда будет возможность, тогда и сделаю.

— Вот бы и ты с нами пошел. Но тебе ведь тяжело сейчас? — спросила Миён.

— Да, — ответил Тхэсоп. — Работы много, экзамены скоро. К тому же, это ваш праздник, вам лучше побыть вдвоем.

— А когда экзамены закончатся, отдохнешь немного?

— Наверное, чуть-чуть получится.

— Ты про еду не забывай, питайся нормально, пока учишься.

— Всё будет хорошо, не переживай, мам.

— Когда приедем в Сеул, давай хоть пообедаем вместе.

— Слушаюсь.

Ведя этот обыденный разговор, словно у него в жизни нет никаких забот, Тхэсоп переворачивал и резал мясо в задымленном зале. Он послушно принимал из рук отца завёрнутые в салатные листья куски и медленно жевал.

«Хочешь быть моим любовником? Спать я с тобой могу».

Голос, который он прокручивал в голове уже тысячу раз, снова зазвучал внутри. Иногда он казался трепещущим на ветру баннером, иногда — яркой неоновой вывеской, а порой — несмываемым граффити на стене памяти.

Её голос сопровождал его повсюду: когда он сидел за столом, готовясь к экзаменам, когда мыл голову и даже сейчас, когда жарил мясо с родителями. Он звучал фоновой музыкой, заставляя снова и снова видеть лицо Мёнджун и выражение, с которым она делала это одолжение.

***

Они разделили на двоих три бутылки соджу. Захмелевший отец шёл впереди, выписывая зигзаги, а мать, ворча, придерживала его под руку. Тхэсоп тоже шёл медленно, выдыхая пары алкоголя. Дорога к родительскому дому, что стоял на склоне горы, круто изгибалась и уходила вверх.

Если подниматься не спеша, вскоре покажется дом родных Мёнджун по материнской линии. Каждый раз, возвращаясь домой на каникулы, Тхэсоп специально проходил здесь — всё надеялся, что удастся увидеть её хоть разок. Он знал, что хозяева там давно сменились, но до сих пор иногда ловил себя на мысли: вот сейчас Мёнджун откроет калитку и выйдет навстречу.

С тем самым выражением лица, будто секс для неё — сущая чепуха, она спрашивала, не хочет ли он хотя бы её любовником стать, словно подавала милостыню. Спрашивала, почему его привязанность такая живучая и упрямая. Шестнадцатилетняя Мёнджун и тридцатилетняя Мёнджун — обе задавали ему этот вопрос, а он, как последний дурак, гадал, не ухватиться ли ему за это предложение, и день за днём, тысячи и тысячи раз, прокручивал в голове её образ и голос.

Я буду жалеть, если не попытаюсь тебя удержать. Буду жалеть, если удержу. Буду жалеть о том, что мы вместе, и о том, что нам не довелось быть рядом.

Тхэсоп тяжело дышал, когда наконец поднялся на холм. Он запрокинул голову и посмотрел на небо. Синяя луна была похожа на глаз, насквозь видящий его сердце, и он горько усмехнулся.

***

Было почти пять утра. Мёнджун скорчилась от боли, сминая простыни. Кимбап, который она через силу впихнула в себя, дал о себе знать. Холодный и чёрствый ещё во время еды, он встал комом в желудке, вызывая невыносимую резь. Пищевод горел огнём, голова раскалывалась. Живот скрутило так, будто кто-то сжимал кишки в кулаке, не давая ей вздохнуть.

Обливаясь холодным потом, она с трудом сползла с кровати. Медленно, шаг за шагом, двинулась вперёд, коря себя за то, что оставила телефон в гостиной. С каждым движением внутренности пронзала острая боль, словно кто-то тыкал в них огромной иглой.

Наконец она добралась до гостиной и увидела телефон на диване. Оставалось всего пара шагов, но тут желудок снова свело судорогой. Мёнджун, тяжело дыша, осела на пол. Она свернулась клубком, и сквозь зубы вырвался стон; на лбу выступила липкая испарина.

Превозмогая боль, она подползла и потянулась к телефону. Влажные пальцы скользили, и только после нескольких попыток ей удалось открыть список вызовов. Мелькнуло имя Джэён. Чувствуя, как подступает новый приступ, она нажала на имя подруги. Послышались долгие, медленные гудки, а затем — голос ответившего.

— Он… ни… — позвала она едва слышным голосом. «Спаси меня. Мне очень больно». Слова крутились на языке, но так и замерли в горле, не вырвавшись наружу.

— [Ли Мёнджун?..] — раздался низкий мужской голос. 

Сердце её испуганно ёкнуло.

—[ Что случилось?] — спросил Тхэсоп.

Мёнджун стиснула зубы и приподнялась на коленях. Выталкивая из себя каждое слово, она произнесла с трудом:

— Ошиблась… номером.

Она нажала «отбой» и отбросила телефон в сторону. Не обращая внимания на непрекращающуюся вибрацию аппарата, на четвереньках добралась до ванной. Ухватившись за дверную ручку, заставила себя вызвать рвоту. После нескольких мучительных позывов всё, что давило изнутри, наконец вырвалось наружу.

Когда её перестало тошнить даже желчью, Мёнджун бессильно растянулась на полу. Холод кафеля, коснувшийся спины, заставил вздрогнуть, но сил пошевелиться не было. Она уже начала проваливаться в забытье, когда в дверь громко постучали.

— Есть кто дома? Мы из службы спасения! — раздался зычный мужской голос.

Мёнджун попыталась подняться, но мир перед глазами поплыл. Она ухватилась за полотенцесушитель, чтобы не упасть. После того как её вырвало, стало немного легче. Шатаясь, она вышла в прихожую.

— Скорую вызывали? — спросил фельдшер. Его заспанный вид и застывшие в уголках глаз комочки сна говорили о том, что его подняли среди ночи.

Наверняка Тхэсоп их прислал. Хоть Мёнджун никого и не звала, ей стало неловко перед людьми, которых лишили сна, и она покачала головой.

— У меня был сильный спазм, но сейчас всё прошло. Простите, что зря приехали.

— Вы уверены, что всё в порядке?

— Да, мне уже лучше.

Поездка в больницу и капельница наверняка помогли бы быстрее, но это могло подождать и до утра. Мёнджун смотрела из окна, как машина скорой помощи с включенными зелёными маячками скрывается вдали. Поколебавшись, она взяла телефон. Там было больше десяти пропущенных от Тхэсопа. Собравшись с духом, она нажала кнопку вызова.

— [Ты в порядке?]

Она ждала, что он начнет злиться. Будет кричать: «Издеваешься?», «Почему не берёшь трубку?», «Что ты творишь?». Но в голосе Тхэсопа слышалась только тревога. От этого её сердце внезапно оттаяло, словно его опустили в тёплую воду, а заготовленные колкие слова рассыпались. Мёнджун затаила дыхание.

— [Села в скорую? Я уже еду, почти добрался.]

Судя по всему, он мчался в больницу.

— Я не поехала. Мне уже лучше. Просто отравилась, но всё прошло. Так что, Тхэсоп… не приезжай. Прости. И спасибо.

В трубке воцарилась тишина. Она почти наяву видела его сейчас. Тхэсопа, который подскочил среди ночи из-за одного ошибочного звонка и места себе не находил от беспокойства. Тхэсопа, который вызвал ей помощь, вылетел из дома и теперь нёсся по тёмным дорогам.

— [Мёнджуна], — позвал он севшим голосом.

— Да, — отозвалась она.

Тхэсоп помолчал, а потом произнес, вкладывая в каждое слово всю тяжесть нахлынувших чувств:

— [Пожалуйста, не болей.]

Она зажмурилась, чувствуя, как к глазам подступают слёзы.

Если бы тогда, больше десяти лет назад, я не обошлась с тобой так жестоко, между нами всё было бы иначе? Я бы не была такой одинокой и изломанной, а выросла здоровым и тёплым человеком, как ты? Мы бы стали друзьями, возлюбленными, семьёй — целым миром друг для друга?

Насколько же беспросветной станет моя жизнь, когда я окончательно отпущу тебя?

— Я постараюсь. И буду нормально есть. Так что не приезжай, — ответила она, стараясь выровнять дыхание.

— [В больницу сходишь?]

— Да.

Даже услышав ответ, он не вешал трубку. Они долго молчали, просто слушая дыхание друг друга в тишине. Спустя какое-то время Мёнджун всё же нажала «отбой». За окном уже начинало светать.