Глава 36.0

Тхэсоп, толкая инвалидную коляску, появлялся каждое утро ровно в шесть. Формально, если не считать первый день после перевода из реанимации, прошло всего два дня, но слово «каждый» почему-то само просилось — у неё было стойкое ощущение, что он придёт и завтра, и послезавтра.

В шесть утра, когда ночь ещё не до конца рассеялась и пациентов отделения начинали водить на второй этаж — измерять рост и вес, делать рентген, — Тхэсоп открыл дверь палаты с лицом бледным, как ранний рассвет.

Он первым делом спросил, не случилось ли за ночь чего-нибудь неприятного, где болит сильнее всего, сколько раз был кашель и сколько вышло мокроты.

— Во время кашля болит горло и грудь, но если нажать кнопку обезболивающего, терпеть можно, — ответила она.

— Насколько больно? — уточнил он. 

— Настолько, что я боюсь кашлять.

Он кивнул, показывая, что всё понял, и обратился к сиделке.

— Помогите, пожалуйста, усадить пациентку. 

Та поддержала Мёнджун и усадила её в инвалидную коляску. 

— Спасибо. Мы пойдём.

На его спокойное прощание сотрудница машинально ответила «Хорошо». Мёнджун даже не успела сказать, что лучше им взять сиделку за компанию: Тхэсоп уже повёз её по коридору.

Впервые после операции она вышла за пределы палаты. Чистый, холодный воздух рассвета коснулся лба, пустые больничные коридоры отзывались эхом, будто пещера, а за окнами виднелся синеющий предрассветный пейзаж.

Был всего лишь второй день, ей даже дышать было тяжело, но одного взгляда на всё это уже хватало, чтобы стало хорошо. Пусть она и сидела в инвалидной коляске, сгорбившись, словно смятый лист бумаги, — Мёнджун казалось, что прозрачная свежесть рассвета входит прямо в тело.

— Рада, что вышла? — спросил Тхэсоп, будто почувствовав её состояние. 

Она кивнула.

— Может, постоим так немного? — сказал он, останавливая коляску у окна. 

Мёнджун снова кивнула и протянула руку. Пока она касалась кончиками пальцев вида за холодным стеклом, Тхэсоп молча ждал.

***

Всё было хорошо, пока они не вошли в зал ожидания. Дожидаясь своей очереди, она смотрела новости по телевизору, когда вдруг её накрыл сильный кашель. Он будто рвал лёгкие изнутри.

Рёбра болели так, словно их пронзили ножом. Она чувствовала, что в горле застрял большой ком мокроты, но из-за страха перед болью могла лишь тяжело, поверхностно покашливать и задыхаться. Тогда Тхэсоп начал похлопывать её по спине ладонью. С каждым его движением внутри тела раздавался глухой, пустой звук — тук, тук, — и от повторяющихся похлопываний мокрота, щекоча горло, то поднималась к гортани, то снова отступала.

Ей было страшно и неприятно. Всего лишь кашель, всего лишь мокрота — а ощущалось так, будто внутренности скребут острым лезвием. Она оттолкнула его руку, давая понять, чтобы не трогал и не «будил» это, но он продолжал похлопывать спину твёрдо и без колебаний. От кашля тело напряглось, глаза налились кровью, от позывов к рвоте во рту появился кислый привкус. Она поняла, что ещё чуть-чуть — и её вырвет. Пусть тело уже давно забыло о стыде из-за боли, показывать такое в переполненном зале ожидания ей всё равно не хотелось.

— В туалет… отведи в туалет, — сказала Мёнджун, зажимая рот рукой. 

Тхэсоп успел прокатить коляску всего на несколько шагов, как снова начался приступ удушающего кашля. Она зажала рот ладонью и боялась, что её сейчас разорвёт, как внезапно с хрипом выплюнула ком мокроты.

Между плотно сжатыми ладонями потекла слюна. Она почувствовала на себе взгляды окружающих и влажную, вязкую тяжесть в собственной ладони. В ту же секунду внутри у неё что-то с треском оборвалось.

Тхэсоп спокойно повёз коляску в сторону туалета. Он оставил Мёнджун у раковины, вернулся с несколькими рулонами туалетной бумаги. Осторожно убрал руку от её лица и вытер ладонь салфетками. Выбросив в урну целый ком использованной бумаги, он достал чистое бумажное полотенце и намочил его водой. Влажным полотенцем тщательно вытер пальцы, а затем аккуратно промокнул уголки губ.

Она не помнила, когда зажмурилась и когда по щекам потекли слёзы. Не помнила и, в какой момент снова открыла глаза. Возможно, это произошло, когда Тхэсоп спокойным голосом сказал: «Я закончил», или когда бросил: «И чего ты ревёшь».

Она помнила только одно — его глаза в отражении зеркала были поразительно тёплыми.

— Дурочка, что ли? Из-за такого плакать, — он бросил это небрежное замечание, когда они вернулись в зал ожидания, а затем достал телефон и принялся играть. 

Когда они закончили обследование и поднимались обратно в палату, он бурчал, что проголодался. Уже в палате, укладывая Мёнджун на кровать, велел не злоупотреблять обезболивающим и, как бы ни было тяжело, обязательно тренироваться ходить.

Глядя на Мёнджун, которая сидела, плотно сжав губы, он с улыбкой сказал: «Я ещё зайду», — и исчез.

***

Этим утром Тхэсоп появился с инвалидной коляской и носовым платком в руках. Ещё до того, как он открыл дверь, Мёнджун уже была готова спускаться вместе с сиделкой. Она сидела в коляске, которую принесла сиделка, крепко сжимала в руке платок на случай кашля и низко надвинула бейсболку на непричёсанные волосы.

— Ну как ты сегодня? — спросил он, распахнув дверь и уверенно войдя в палату. 

— Нормально, — ответила она из-под кепки, не поднимая головы.

Тхэсоп, видя, что Мёнджун на него не смотрит, нарочно наклонился к ней, почти согнувшись под прямым углом, и заглянул в лицо. Когда она, встретившись с ним взглядом, слегка отвела глаза, он фыркнул со смешком, выпрямился и решительно прижал козырёк кепки вниз — так, что она перестала видеть вообще что бы то ни было.

— Мы пошли, — сказал он, естественно перехватывая ручки коляски из рук сиделки. Мёнджун так и не успела поправить нахлобученную бейсболку — с наполовину закрытым лицом её выкатили из палаты.

— Ну что, поехали. Держись крепче. 

Она даже не успела переспросить, что он имеет в виду, как Тхэсоп со всей силы толкнул коляску вперёд.

— А-а-а!

Она вскрикнула от неожиданности и вцепилась в ручки. Тхэсоп ускорялся, толкая её всё быстрее. В пустом, безлюдном пространстве слышался свист ветра. Мёнджун сама не заметила, как начала смеяться.

— Шшшуууууух!

Тхэсоп, как ребёнок, издавал звуки и гнал коляску вперёд. Она ничего не видела, но воздух был холодным, как стеклянная бусина, откуда-то дул ветерок, и в этом ветре чувствовался свежий, чистый запах. Мёнджун впервые за долгое время широко улыбалась, ни о чём не думая.

— Дрифтуем! — крикнул он, резко меняя направление коляски на повороте. Он не рассчитал скорость, его повело, и одна нога соскользнула вперёд. — А-а-а!

— Аха-ха-ха!

На его неуклюжий возглас Мёнджун громко рассмеялась. Тхэсоп остановил коляску у лифта, подошёл спереди и аккуратно поправил ей бейсболку. Там, где только что виднелся опущенный козырёк, оказался он. Глядя на его широко ухмыляющееся, озорное лицо, Мёнджун тоже улыбнулась.

— Заезд номер два, поехали, — разворачиваясь перед лифтом, Тхэсоп снова толкнул коляску. 

Пока он мчался по пустому коридору, она сказала:

— Тхэсоп, быстрее.

Он, раззадоренный, как ребёнок, изо всех сил толкал коляску и крикнул:

— Пассажир, я задыхаюсь! Я сейчас умру!

От его шуточного нытья Мёнджун расхохоталась. Смеясь, она подумала, что из-за Ли Тхэсопа ей совсем житья нет.

— Прибыли, пассажир.

— Спасибо, — сказала она. 

— А за проезд? — спросил он, высоко вскинув брови.

Мёнджун фыркнула.

— Если бы знала, что эта услуга платная, я бы не поехала.

— В долг, значит? — шутливо уточнил он. — А так, между прочим, проценты начисляются. 

Тхэсоп опустил руку и добавил: 

— Тогда в следующий раз возьму с вас плату.

Мёнджун перевела взгляд на телевизор в зале ожидания. Диктор объявлял информацию об обстановке на дорогах. На экране появился платный участок трассы Кёнбу, а следом — машины, мчащиеся по зелёной дороге раннего утра.

Показались тёмно-синее небо, чёрные силуэты гор и широкая, длинная дорога между ними. Она молча смотрела на огни, тянущиеся по этому пути, и вдруг сказала:

— Кофе.

— А? — Тхэсоп поднял голову.

— Куплю тебе кофе в качестве оплаты. Десять раз, — не отрывая взгляда от телевизора, сказала Мёнджун. 

Ей показалось, что он улыбнулся.

***

— Когда тебя выписывают? — спросила Джэён. 

Мёнджун резко вынырнула из мыслей.

— Вроде бы в следующий понедельник или вторник. Сказали, будут смотреть по скорости восстановления.

— Сегодня четверг, да? — Джэён пересчитала дни на пальцах и пробормотала, что осталось примерно пять суток. 

Интересно, успеет ли моё тело, будто наскоро сшитое из лоскутов, поправиться за каких-то пять дней? — подумала Мёнджун. И следом, совершенно некстати, мелькнула мысль — это что, получается, по две чашки кофе в день?

— Онни. 

— А? — тут же отозвалась Джэён.

Я ведь Тхэсопу многим обязана. Как думаешь, кофе купить — это нормально? В этом ведь нет ничего странного?

Она хотела спросить, но не смогла. Пустяковый вопрос, а слова не шли. Почему-то про того же отца она всегда говорила спокойно, без запинки, но сказать, что у Тхэсопа добрые глаза, — не могла.

Или о том, что он приходил каждое утро. Вытирал ей рот. Низко надвинул бейсболку — всё это она не могла произнести вслух.

— Да так, — соврала Мёнджун. — Когда выпишусь и вернусь домой, приходи ко мне почаще. И после работы тоже сразу забегай. Ладно?

— Ты хочешь, чтобы после работы, еле волоча ноги, я ещё и за больной ухаживала?

— Ага, — кивнула она. — Как ты и говоришь, я сейчас бедная-несчастная. Жених изменил, операцию на открытом сердце перенесла, опекуна нет.

— Зачем ты это на мне используешь, — в глазах подруги внезапно собрались слёзы. — Коза такая, мне же больно. — Она шмыгнула носом и тыльной стороной ладони смахнула влагу.

— Ну что ты такая плакса, онни.

— Не знаю, — буркнула Джэён. — Наверное, осень на меня действует.

— Кстати, хотела сказать… — неуверенно начала Мёнджун. — Когда Ким Чонгюн изменил… Спасибо, что тогда мне ничего не сказала и просто припугнула его.

— Ну зачем ты сейчас об этом! 

— Спасибо, что поберегла меня. Я бы от стыда сгорела. 

— Если бы я знала, что всё так выйдет, прямо в отеле схватила бы их за волосы и размазала рожи по полу.

— Даже не думай, — серьёзно предупредила её Мёнджун. — У Ким Чонгюна адвокат из Kim & Jang. Засудят со скоростью света.

— Пофиг. Ты мне передачки носить будешь.

Пока они болтали, осенняя ночь стремительно опустилась, и за окном уже стемнело.

Всего пять дней, десять чашек кофе. Это ведь ерунда? Ночь текла, и она бесконечное количество раз задавала себе этот вопрос — и сама же на него отвечала.