Глава 43.0

С тех пор как Мёнджун, опершись на подушки, устроилась на больничной койке, прошло часа три или четыре. Сиделка тихо посапывала в углу, а за окном мерцал огнями ночной Сеул.

Глубокой ночью на экране ноутбука, стоявшего на переносном столике, криминалист, прибывший на место происшествия, задумчиво смотрел на расчленённое тело. В наушниках уже в который раз звучала вступительная тема.

Первую серию американского сериала, который посоветовала Джэён, она пересматривала уже несколько раз и всё равно ничего не воспринимала. Но не выключала. Казалось, если не держаться хотя бы за это — за звук, за движущиеся кадры, — её утянет ещё глубже в омут. Она упрямо читала субтитры, но без особого толку. Ощущение, будто вместе с его языком, скользнувшим меж губ, по всему телу до кончиков пальцев пробежало пламя, — то самое щемящее, головокружительное чувство, которое в детстве испытываешь, закрыв глаза на качелях, — до сих пор стояло перед глазами так живо, словно это было только что.

Рассеянно глядя на экран с изуродованным трупом, читая всплывающие и исчезающие субтитры, слушая низкий баритон актёра, Мёнджун думала о Тхэсопе. Она думала о том, что не хочет о нём думать, и всё равно думала; качала головой: надо стереть, забыть, — и тут же, против воли, прокручивала в памяти каждое мгновение.

Например, как его пальцы зарывались в её волосы. Или голос, шептавший что-то между поцелуями. Или взгляд, которым он долго-долго смотрел на неё, словно спрашивая: «И что мне с тобой делать?». И то, как он поправлял растрепавшиеся пряди, и как дрожала его рука — всё это оживало с пугающей яркостью.

Только бы он не пришёл завтра утром. Надо самой пораньше сходить в процедурную.

Мёнджун выключила ноутбук и натянула одеяло до самой макушки. В комнате было темно; она укрылась с головой, крепко зажмурилась, но перед глазами стоял белый день.

«Спокойной ночи».

Она вспомнила, как Тхэсоп сказал это, стоя у двери. Как, попрощавшись, всё не отпускал её руку. И как от его ладони по всему телу разбегались искры, и пальцы ног покалывало. Мёнджун изо всех сил стиснула веки.

— Ох, рано же вы сегодня, доктор Ли. Госпожа Мёнджун, к вам врач пришёл.

Голос сиделки донёсся из-за двери ванной, пока она сушила волосы.

В такое время? Перед тем как сиделка помогла ей вымыть голову, Мёнджун мельком глянула на часы — было чуть больше пяти утра. Она подняла взгляд и посмотрела на своё отражение в зеркале. Она понятия не имела, с каким лицом выходить и о чём говорить.

На свежую, предрассветную голову вчерашнее казалось ей тем, чего делать было категорически нельзя. 

Как бы мне ни было тяжело, как бы ни нуждалась я в утешении, каким бы нежным и заботливым ни был Тхэсоп — так нельзя. Если бы он был просто посторонним, тогда да, можно было бы списать на минутную слабость.

Но вчера я, зная о его чувствах, воспользовалась этим. А сегодня всё утро ломаю голову над оправданием: как бы сказать, что это ничего не значило, что это просто ошибка. Я — худшая из женщин.

Мёнджун глубоко вдохнула, открыла дверь и поздоровалась так, будто вчера ничего не произошло.

— Привет.

— Доброе утро.

Тхэсоп выглядел так же, как всегда. Ни неловкости, ни напряжения — спокойное, привычное лицо. Она должна была почувствовать облегчение, но почему-то внутри кольнуло разочарование. От собственной двойственности ей стало противно. Чего я вообще жду?

— Я уже и без коляски нормально хожу. Зачем приходить? С сегодняшнего дня сама буду ходить, так что иди и занимайся. У тебя же в следующем году экзамен. Аджумма, когда принесут завтрак, не ждите меня, ешьте. Я к невестке зайду. Телефон… куда же я его положила? 

(прим. пер. термин для обращения к замужней женщине среднего возраста, часто используемый как аналог «миссис» или «тётенька»).

Расчёсывая волосы и делая вид, что всё в порядке, Мёнджун говорила быстро и буднично. Тхэсоп сидел на диване и молча наблюдал за ней.

Именно такую реакцию он и ожидал, поэтому смотрел словно со стороны. Мёнджун, которая изо всех сил пыталась быть невозмутимой, казалась ему одновременно забавной и раздражающей. И в то же время ему хотелось наброситься на неё. Если б можно было — проглотить целиком, не жуя.

С прошлого вечера он только об этом и думал. Поцелуй начался осторожно — словно он просто хотел согреть её пересохшие губы, — но внутри уже пылал огонь. Видя, как дрожит её взгляд, он нарочно углубил поцелуй, заставил их делить одно дыхание. Ему хотелось разворошить её — отчаявшуюся, сдавшуюся и оттого такую покладистую. Чтобы оставить в её сердце место для себя.

То, что Мёнджун попытается сделать вид, будто ничего не было, он предвидел без труда. И то, что станет избегать его, — тоже. Будет держать дистанцию с неловкой улыбкой, а насчёт прошлой ночи, скорее всего, скажет, что это было ошибкой или неправильно.

— Зачем пришёл? Дренаж снимать. Вчера не слышала?

— А? А-а… точно. 

— Пойдём в процедурную, — сказал он ей, а затем обернулся к сиделке. — Спасибо за работу.

Тхэсоп первым вышел из палаты. Мёнджун пошла следом. За постом медсестры находилась кладовая, а рядом — небольшая процедурная. Вдоль стены тянулся широкий стеллаж с медикаментами, за перегородками стояли три койки.

Он взглядом указал на самую дальнюю. Мёнджун присела на край и уставилась на круглую трубку, торчащую из живота. За несколько дней она привыкла к ней, и трубка уже не казалась такой жуткой, как в первый раз. Тхэсоп задёрнул ширму и начал объяснять, что нужно делать.

— Задержишь дыхание, пока я не скажу «можно». Если во время удаления воздух попадёт — плохо. Закроем скобами, будет чуть пощипывать, но ты не бойся.

Он говорил спокойно, натягивая перчатки привычным, уверенным движением. Подошёл ближе, приподнял верх больничной рубашки. Поднял её почти до самой груди и велел держать.

Мёнджун послушно сжала ткань и отвела взгляд в сторону. Она почувствовала, как холодный антисептик коснулся кожи вокруг трубки. Стоило только подумать, что сейчас его лицо где-то совсем рядом, у её живота, — и дыхание стало неровным.

— Вдохни… и держи.

В тот момент, когда она задержала дыхание, что-то с хлюпаньем выскользнуло наружу. Раздался глухой звук, и следом в кожу впилось нечто острое. Тхэсоп уверенно щёлкнул степлером ещё дважды, и каждый раз Мёнджун старалась не вздрогнуть.

— Готово. Смотри, чтобы вода не попадала.

Она медленно выдохнула и осторожно повернулась из стороны в сторону. Всего лишь вынули одну трубку — а ощущение было такое, будто за спиной у неё выросли крылья. Непривычная лёгкость.

— Ничего себе… я будто заново родилась.

— Завтра обработаем рану и уберём оставшуюся иглу от капельницы.

— Значит, скоро выписка?

— Наверное. Вот поэтому я и хотел сказать…

Тхэсоп поднялся со стула у койки. Только что их лица были на одном уровне, а теперь его лицо оказалось выше, и Мёнджун пришлось задрать голову. Он опёрся руками о край кровати, и она вдруг оказалась в ловушке. Он наклонился ближе. Его лицо оказалось совсем рядом. Мёнджун невольно отвела взгляд.

— Посмотри на меня.

Он сказал это спокойно, но она уже не могла так просто встретиться с ним глазами, как раньше. Внутри сплелись два желания: сделать вид, что всё в порядке — и убежать куда угодно, лишь бы подальше от него. Взгляд метался, не зная, на чём остановиться.

— То, что случилось вчера, было ошибкой. После выписки мы вряд ли увидимся, так что давай считать, что ничего не было.

Только тогда она посмотрела на него. Слова, слетевшие с его губ, были в точности теми, которые она приготовила прошлой ночью. Она никак не ожидала, что Тхэсоп скажет это, и растерялась. 

Хорошо же, что мысли сходятся, но отчего в груди заныла тупая боль?..

— А, ну да. Вот и славно. Я как раз тоже так дума...

Она старалась скрыть растерянность, но Тхэсоп перебил её.

— Если так сказать — это правда сотрёт то, что между нами было? — сказал он и наклонился ещё ниже. 

Слишком близко. Почти… на расстоянии поцелуя. Она упёрлась ладонями позади себя и откинулась назад.

— Я так не могу, — тихо сказал он.

Поцелуя не последовало — её ожидания оказались напрасными. Тхэсоп нежно провёл рукой по её волосам. Убрал прядь со лба, аккуратно заправил за ухо. Если бы он поцеловал её, она хотя бы смогла его оттолкнуть. Но он медленным движением убрал волосы и заглянул ей в глаза. В его честном взгляде было что-то, от чего лицо вдруг обдало жаром.

— Мало того, что это никак не забывается. Мне хочется большего, — сказал он и чуть улыбнулся. Улыбка была застенчивой, открытой и по-настоящему тёплой. 

От неё у Мёнджун дрогнули зрачки. Нелепо, но казалось — ещё немного, и она расплачется. Потому ли, что это был Тхэсоп, или потому, что такие чувства ей никто не дарил уже очень давно, — она не понимала. Просто в груди что-то вскипело и подступило к горлу.

Когда-то давно — так давно, что это казалось прошлой жизнью, — кто-то смотрел на неё с нежностью. Так же тихо убирал волосы с её лица. Признавался, что хочет её. И её сердце дрожало в ответ на это признание. Всё это было так давно, что почти не верилось, что с ней вообще когда-то такое происходило.

Но всё равно — нет. Только не Тхэсоп. Слишком опасно. Мёнджун чувствовала с пугающей отчётливостью, почему с кем угодно можно, а с ним нельзя.

— Я хочу забыть. Хочу, чтобы этого не было. Даже если не забудется, я всё равно хочу забыть.

— Почему?

— Ты…

Потому что это ты, Ли Тхэсоп. Потому что ты меня перевернёшь. Потому что я неизбежно утону. Потому что рядом с тобой могу забыть себя, свою жизнь. А я не хочу отдавать себя во власть этому безрассудному чувству.

Мёнджун не знала, как объяснить эту глухую, щемящую тоску. Она предчувствовала это раньше, всегда, с самого начала — Тхэсоп выбьет её из колеи. Поэтому и старалась держаться подальше, отталкивала его.

Мёнджун смотрела на него затуманенными глазами. Словно понимая эту сложную гамму чувств, Тхэсоп хмыкнул и усмехнулся — скорее вздохнул, чем улыбнулся, — крепко сжал её плечо и отпустил.

— Ладно. Увидимся вечером.

Тхэсоп развернулся и пошёл к выходу, но Мёнджун не ответила. Было такое чувство, будто перед ней разверзлась огромная, непреодолимая река.