Глава 48.0

Он притянул Мёнджун к себе. Осторожно обнял за плечи, которые мелко дрожали от сдерживаемых рыданий, но она, судорожно вытирая слёзы, попыталась отстраниться. Упрямо мотала головой, крепко зажмурившись, словно дала себе зарок не плакать. Она закрывала лицо ладонями, отталкивала его, всем своим видом умоляя: «Уходи, не смотри на меня такую».

Тхэсоп не отпустил — он снова, медленно и бережно, заключил её в объятия. Ему во что бы то ни стало хотелось её утешить. В конце концов Мёнджун сдалась. Обессилев, она уткнулась лицом в его плечо, и слёзы, которые она так долго сдерживала, хлынули нескончаемым потоком.

Спустя какое-то время всхлипы утихли. Мёнджун отстранилась, собираясь сказать, что с ней всё в порядке, но стоило ей поднять голову и встретиться с ним взглядом, как слова застряли в горле. Её захлестнуло необъяснимое, щемящее чувство. Тхэсоп взял её лицо в ладони. Он осторожно стирал дорожки от слёз, не сводя с неё глаз, и от этого нежного, пронзительного взгляда её глаза снова предательски наполнились влагой.

Тхэсоп склонился к ней. Их дыхание смешалось, а её слёзы теперь смачивали и его щеки. Поцелуй начался с робкого, осторожного касания. Он медленно, томительно покусывал её губы, пока Мёнджун не выдохнула — то ли стон, то ли тихий всхлип. Это было так тепло и нежно, что сердце сжималось от боли. Она сама того не замечая, прильнула к нему, отчаянно ища опоры и ласки.

Ещё. Побыть бы так ещё немного...

Если этому мгновению суждено стать воспоминанием, которое придётся вытравить из памяти, если завтра нам суждено разойтись навсегда, то пусть сейчас время остановится. 

Мёнджун видела в его глазах целое море невысказанных чувств, ощущала в каждом его прикосновении бесконечную преданность. Смотрел ли кто-то на неё так прежде? Трепетало ли её собственное сердце так сильно, так безнадёжно?

— Обними меня, — прошептала она, касаясь его лица.

Тхэсоп посмотрел на неё с тревогой: 

— Но ты ведь ещё…

— Пожалуйста.

Поняв, что её не переубедить, он на мгновение замер, всматриваясь в её глаза, а затем его пальцы коснулись воротника больничной рубашки. Медленно, одну за другой, начал расстёгивать пуговицы. Мёнджун затаила дыхание, следя за каждым движением его рук. Когда поддалась последняя пуговица, где-то в коридоре вдруг раздался громкий детский плач. Послышался голос медсестры, пытавшейся успокоить ребенка. Этот звук ворвался в их уединение, возвращая в реальность. Тхэсоп, не разрывая контакта, перехватил её за запястье и распахнул дверь в ванную комнату.

Щелчок замка прозвучал в тишине оглушительно и странно, окончательно отрезая их от всего остального мира.

****

Тхэсоп сохранял спокойствие. Или, по крайней мере, очень старался казаться невозмутимым. С этим холодным, сосредоточенным лицом он сбросил одежду и помог раздеться ей. Он до отказа вывернул краны, пустив воду в раковине и в душе. Мёнджун наблюдала за каждым его движением под аккомпанемент гулкого, плотного шума льющейся воды. Всё происходящее казалось ей странным пограничьем между сном и явью — образы были слишком резкими, слишком отчетливыми, чтобы принадлежать реальности.

Тхэсоп шагнул к ней, заслоняя собой струи воды. Мёнджун подняла на него взгляд. Мелкая водяная пыль, похожая на туман, осела на его волосах, плечах и руках, сверкая в тусклом свете. Его глаза, которые она поначалу приняла за спокойные, теперь горели бескрайним, почти пугающим черным пламенем.

Ли Тхэсоп. В тебе всегда жила эта странная, необъяснимая сила: заставлять меня забывать о мире. Сила, способная на миг стереть кошмарную действительность, подарить улыбку и заставить поверить, будто я снова стала той прежней Мёнджун, которой была когда-то очень давно.

Сейчас они смотрели друг на друга, возможно, это был их последний час. Их единственное «сейчас».

Не отводя взгляда, Мёнджун обвила его шею руками. Она запустила пальцы в его волосы, притягивая к себе, и коснулась губ. Она целовала его медленно, с какой-то отчаянной, почти болезненной жаждой.

Тхэсоп ответил на поцелуй глухим, сдавленным стоном. Языки сплелись, разгоряченная кожа коснулась кожи. Когда его ладонь скользнула по её ребрам, туда, где еще ныла рана после операции, боль и наслаждение смешались. Мёнджун запрокинула голову, выгибаясь в его руках.

Тхэсоп приник к её шее, покрывая поцелуями ключицы и плечи. Холод кафельной стены обжёг спину. В этой тесной, окутанной паром коробке, где время и звуки перестали существовать, они остались совсем одни. Он приподнял её, прижался ближе. В тот самый миг, перед тем как их тела окончательно соединились, она невольно зажмурилась.

— Мёнджуна, — позвал он. Его голос прозвучал как заклинание. — Посмотри на меня.

Она медленно открыла глаза. Их взгляды переплелись — и глубже любого взгляда он вошёл в неё. Мёнджун тихо застонала от боли и обвила его шею крепче. Тхэсоп не отступил, вошёл до конца и, не отрывая взгляда, продолжал смотреть на неё. Так, не размыкая зрительного контакта, они соединились глубоко и медленно.

Наверное, так чувствуется столкновение двух миров на самом краю земли. Словно они пересекли тысячи лет только для того, чтобы замереть в этой единственной секунде. она вдруг поняла: яростный тайфун и тишина в самом его эпицентре — это одно и то же. 

Такой тихий и яростный миг.

****

Она сидела на кровати, он пристроился на самом краю. Всё, что произошло между ними мгновением раньше, словно осталось в ином, чужом пространстве. Теперь она снова была просто пациенткой в больничной рубашке с влажными волосами, но её взгляд — пугающе ясный и чистый — заставлял его нервничать.

— Тхэсоп.

— М?

— Я всё равно выйду за него.

Голос её звучал ровно, без тени сомнения. Тхэсоп переплёл свои пальцы с её, крепко сжимая ладонь. Он ждал этого с того самого момента, как она попросила его обнять её, но до последнего надеялся, что ошибся.

— И вот так просто уйдёшь от такого классного меня? — попытался он отшутиться.

— Да.

— Будешь ведь локти кусать, вспоминать меня постоянно.

Он ещё раз попробовал отшутиться, но Мёнджун не улыбнулась.

— И всё же я выйду за Чонгюна. Обязательно. Я не смогу спокойно смотреть, как они живут припеваючи. Не прощу себе, если позволю этой девке и дальше водить меня за нос. Это будет преследовать меня до конца дней. 

— В такой ненависти ты только сама себя сожрёшь, — возразил он. 

— Я и так уже уничтожена. Уж лучше я верну им каждый удар, чем буду тихо страдать в одиночку. Моя мать… она была дурой. Поставила всё на одного мужчину, а когда он ушел, так и не смогла подняться. 

— Возможно, для неё это был лучший способ выжить. 

— Ха. Что в этом лучшего? Она билась в агонии и умерла среди чужих людей в чужой стране. Бросила и родителей, и ребенка. Я не хочу такой жалкой доли.

— Значит, мои слова тебя не остановят?

Мёнджун кивнула. Тхэсоп промолчал — он понимал её боль слишком хорошо, чтобы читать нотации. Она приняла это решение еще до того, как позвала его к себе. Это было их «прощай». Она хотела выжечь всё дотла, чтобы уйти, не оглядываясь.

— Ты ведь пожалеешь об этом. О том, что упустила меня. 

— Знаю, — спокойно признала она.

Тхэсоп вспомнил её школьницей. После того как она объявила ему бойкот, о её семейных делах судачили все кому не лень. Но она ни разу не опустила головы под этими колючими взглядами. Он видел её издалека — одинокую, с прямой спиной, — и каждый раз это зрелище отдавалось тупой болью где-то под ложечкой. Если это их последняя встреча, он не хотел оставлять её одну в этой тьме.

— У нас ещё есть немного времени. Чем займёмся?

— Тхэсоп…

— Знаю. Я понял. Давай лучше подумаем, что делать с оставшимся временем.

— Я…

— Знаешь, когда я впервые тебя увидел, я подумал: «Что это за девчонка такая?» Ты пропускала автобусы один за другим, а когда наступила мне на ногу, даже не извинилась.

Он заговорил легко, непринужденно, выуживая из памяти старые истории. Рассказал, как в первый год ординатуры не поехал домой даже на праздники, как месяцами не звонил — и потому не знал, что у матери обнаружили рак щитовидной железы. Сказал, что каждый раз, видя шрам у неё на шее, чувствует вину и потому покупает ей платки.

Рассказал и об отце — о том, как тот, стоит ему приехать, собирает соседей и хвастается сыном. А когда Тхэсоп перестал приезжать, отец стал время от времени ложиться с мнимыми болезнями, лишь бы выманить его домой.

Под этот неспешный шепот веки Мёнджун отяжелели. Она пыталась казаться сильной, но тело, измученное операцией и потрясениями, требовало своего. В какой-то момент её голова мягко опустилась ему на плечо. Она уснула.

Тхэсоп осторожно убрал прядь волос с её лба и долго всматривался в её лицо. Ему хотелось встряхнуть её, закричать: «Останься! Я залечу твои раны, я всё исправлю!» Но он понимал — сейчас его слова ничего не значат. Их чувства только зародились, они были слишком хрупкими, чтобы перекрыть многолетнюю боль, выжженную в её душе.

Он ненавидел себя за то, что стал свидетелем её позора. Его собственное положение казалось ему смешным и жалким: он не может её спасти, но вынужден смотреть на эту разрывающую сердце сцену во всех подробностях.

Если бы мы встретились раньше… Если бы я не отступил тогда, в школе… Изменилось бы хоть что-то?

Моё сердце и тогда, и сейчас тянется к ней без остатка. И почему судьба раз за разом подбрасывает ей такие испытания? Если нам суждено так разойтись, зачем было вообще сводить нас снова?

Порой он ненавидел то, как хорошо знает самого себя. Тхэсоп понимал: его чувства не «сложатся» так просто. Если бы их можно было забыть или стереть по первому требованию, они бы и не вспыхнули вовсе. Если бы он мог контролировать свой характер — этот азарт идти до конца, когда его что-то зацепило, — он бы не жил такой утомительной жизнью. И не выбрал бы торакальную хирургию, предпочтя ей другие, популярные специальности. Видимо, эта безрассудность была в его натуре.

Смешно, но он иногда думал, что виновато имя, которое дал ему отец.

Тхэ — большой. Соп — пламя.

Два иероглифа со значением «огонь» в одном имени — неудивительно, что внутри у него вечно всё полыхает.

Что я могу для тебя сделать? 

Я никак не могу примириться с тем, что мой уход из твоей жизни — это последний подарок, который я в силах тебе преподнести. Как дурак, я продолжаю верить, что наша встреча была неслучайной. Что была какая-то причина, по которой именно я должен был стать свидетелем всех твоих ран. Мне кажется, что наша история ещё не закончена.

Тхэсоп тяжело вздохнул. Он снова и снова спрашивал себя, как ему поступить и что он может сделать, но ответа всё не было. 

Ясно было лишь одно: он хотел, чтобы она была счастлива. 

Он осторожно убрал прядь волос с её лица.

Конец первого тома