Глава 39.0

— Слушай, а Ли Тхэсоп правда только ту пациентку ведёт?

— Да говорю же. Он из расписания всё снял, кроме двадцать седьмой палаты. Даже странно, что сам как лечащий ходит. Обычно таких пациентов курируют врачи второго-третьего года, а тут четвёртый взялся. Ну да, она родственница начальницы Шин, но можно было поручить её Дуёну или Мунгю.

— Начальница Шин говорила, что они одноклассники. Может, поэтому?

— Ой, да брось. Просто ты не хочешь верить в красивую версию.

— Да почему сразу не хочу.

— Ты видела, как он ровно в шесть появляется? Из ординаторской вещи давно вывез, а всё равно ни свет ни заря приезжает на машине только ради неё. Сделает одно дело и сразу в библиотеку уходит.

— Кто сказал?

— Дуён.

— Ну кроме того, что по утрам приходит, ничего же нет. Появится, карту посмотрит, распоряжения оставит — и всё. В палату даже не заходит.

— Ой, да верь во что хочешь.

Шум воды стих, голоса отдалились. Мёнджун тихо приоткрыла дверцу кабинки и вышла. В коридоре её настиг приступ кашля, пришлось юркнуть в туалет. Она не смогла заставить себя блевать над раковиной, поэтому зашла в пустую кабинку… и невольно услышала разговор сотрудниц.

Она открыла кран, прополоскала рот, вымыла руки. Стряхнула воду и посмотрела в зеркало. Женщина в отражении напоминала лист бумаги, выцветший и пожелтевший на солнце. Тхэсоп каждый день видит меня такой. Сколько бы всего он ни повидал за свою врачебную практику, вряд ли в таком виде женщина может показаться ему привлекательной. Хочется верить, что это просто привилегия совмещения двух ролей — больной пациентки и жалкой женщины.

А если честно, Мёнджун просто делала вид, что не замечает. Она прекрасно понимала, что находится где-то на зыбкой границе между «подругой» и «женщиной». И специально не хотела прояснять, кто они друг другу, что движет Тхэсопом — жалость или симпатия. Не хотелось раскладывать его заботу по полочкам. Хотелось оставить её чем-то аморфным, тёплым, безымянным. Если я желаю ещё немного пожить в этой неопределённости — это эгоизм?

Она встретилась взглядом со своим отражением. И первой отвела глаза. Сейчас ей не хотелось ничего — ни делать, ни знать. И этим она оправдывала собственное бегство.

***

Днём заезжали дядя с тётей. Привезли нежную кедровую кашу и холодный кимчи из редьки, развернули упаковки прямо перед Мёнджун. В обед она ела лапшу, аппетита не было, но сказать, что не хочет, язык не повернулся. Она прихлёбывала прохладный, прозрачный рассол кимчи и, почти не жуя, проглотила миску каши — та легко скользила в горло. А чтобы доказать, что идёт на поправку, она показала им фокус: заставила два шарика в измерителе объёма лёгких подняться вверх.

Узнав, что приехали свёкры, Донсон заглянула в палату и добавила от себя, что восстановление идёт быстро и без осложнений. Это окончательно успокоило дядю. Сон Гёнджу повторял, чтобы племянница покупала всё необходимое и не отказывала себе в еде, и, едва не силой сунув в руку конверт с деньгами, наконец ушёл. Лишь после этого Мёнджун смогла спокойно лечь. Пустое, беззвучное пространство казалось немного одиноким, но в этой тишине было и что-то умиротворяющее, поэтому веки сами собой сомкнулись.

Разбудило Мёнджун от послеобеденной дрёмы осторожное прикосновение сиделки.

— Госпожа Мёнджун, к вам посетитель. 

Она с усилием разлепила глаза, и над головой раздался резкий, звонкий голос.

— Деточка, неужели так трудно было хотя бы разок позвонить?

Она широко распахнула глаза.

Это была Ким Чонгсук — мать Чонгюна.

***

[Сегодня в пекарне внизу.]

Без десяти восемь, когда за окном уже стояла непроглядная темень, пришло сообщение от Тхэсопа. Мёнджун на мгновение задумалась, не написать ли, что кофе сегодня лучше отложить, но всё же заставила себя подняться с кровати. Она знала по опыту: в такие дни, когда кто-то внезапно врывается в твою жизнь и переворачивает всё внутри, сидеть сложа руки и смаковать рану — только вредить себе.

Нужно было выйти отсюда. Из этого пространства, где до сих пор витал запах духов Ким Чонгсук и звенел её голос. Сейчас ей были нужны холодный, свежий воздух, пустяковые шутки, его присутствие, способное на время стереть из памяти жёсткие слова, полоснувшие по сердцу.

Мёнджун встала, взглянула в зеркало и туго стянула волосы резинкой, которую всегда носила на запястье. Просто выйду на легкую прогулку. Обдует холодным ветром — и станет легче.

Она закрыла дверь и вышла в коридор, но голос Чонгсук, который всё это время призраком бродил по палате, просочился в щель и липко, навязчиво потянулся следом.

«Ну подумаешь, мужчина оступился. Среди бизнесменов найдётся хоть один без греха? И всё равно, даже если у них там что-то и было, но прийти и хотя бы объясниться с нами ты была обязана. Сказать: так и так, хочу всё прекратить. Разве можно вот так, молча, разойтись? Думаешь, браки между семьями — это детские игры? Вы двое решили, что разбежались, и всё — каждый сам по себе? Деточка, я о тебе была лучшего мнения. А мой муж… председатель… да он в тебе души не чаял».

Мёнджун спустилась на подземный этаж, где располагались пекарня, супермаркет, книжный и несколько кафе. Если, выйдя из лифта, пройти прямо метров двадцать, будет пекарня — там пекут хлеб и варят кофе прямо при покупателях. Тхэсоп как раз щипцами укладывал булочки на поднос, увидел Мёнджун и легонько махнул рукой. Она улыбнулась в ответ и подошла к нему.

«Давай начистоту, деточка, где ты найдёшь семью лучше нашей? Мы тебя давно знаем, и Чонгюн так к тебе привязался, потому всё и дошло до свадьбы. Но любой скажет: это мы к тебе снизошли. Хороший род, говоришь? Да всё это в прошлом. И то — не по отцовской линии, а по материнской. Кто это всерьёз принимает? Круглая сирота, работа ни шатко ни валко, ну хоть рисовала бы что-то, может, и было бы о чём рассказать людям. А мы уж думали, ты в профессора выбьешься, а ты взяла и всё бросила, даже не посоветовавшись. 

Ладно, допустим, на дом и работу можно сквозь пальцы посмотреть. Но родители твои? Вся страна знает, что твой отец сделал, — кто ж на это глаза закроет? Только мы, только наша семья тебя и приняла, пора бы уже понять. Даже с таким… небезупречным здоровьем мы ждали, входили в положение, беспокоились. Сколько добра тебе сделали — это, деточка, небу и земле известно. А ты так с нами? Как ты могла?»

— Рано пришёл.

— Ага. Проголодался, вот и начал без тебя выбирать. Ты что-нибудь хочешь?

— Я кофе выпью. Тебе какой заказать?

— Тогда большой американо. Погорячее.

Мёнджун оглядела поднос, который Тхэсоп уже успел наполнить булками, кивнула и направилась к стойке. Заказала два больших американо и застыла в задумчивости перед витриной. За стеклом пестрели разноцветные пирожные. Маленький маффин с густой шапкой масляного крема выглядел особенно аппетитно.

— Хочешь, возьмём один? — подошёл Тхэсоп.

— Нет, я просто смотрю, — Мёнджун покачала головой.

— Вас вместе посчитать? — спросила девушка на кассе, и Мёнджун кивнула.

Он широко улыбнулся, бросил: «Сэнк ю!» — и подмигнул. Мёнджун тоже улыбнулась, взяла свой стакан, сделала глоток, прошла несколько шагов и, повернувшись к Тхэсопу, спросила:

— Может, на улице посидим?

— Ночью холодно.

— Хочу свежего воздуха.

— Простудишься.

— Ненадолго же.

Тхэсоп посмотрел на неё и вздохнул.

— Если я не выйду с тобой, ты всё равно пойдёшь одна?

— Скорее всего.

— Ладно, идём. Но ненадолго, — с серьёзным, почти суровым видом сказал он.

Мёнджун только улыбнулась в ответ.

Они вышли через вращающиеся двери вестибюля. Холодный воздух сразу пробрался под тонкую ткань больничной пижамы. Перед входом в приёмное отделение с воем пронеслась машина скорой помощи, по асфальту покатились сухие листья.

— Ну вот, я же говорил: холодно.

— А мне хорошо, свежо.

Тхэсоп провёл её к скамейке в небольшом внутреннем дворике. Из-за пронизывающего ветра людей почти не было: только двое мужчин поодаль курили в зоне для курения.

Мёнджун села рядом с ним, взяла протянутый стакан и сделала глоток. Горячая жидкость обожгла изнутри и медленно разлилась по телу. Она смотрела в одну точку на стакане, зажатом в ладонях, и думала: пусть бы ветер стал ещё злее, ещё холоднее. Чтобы продрогнуть до костей, до звона в голове. Чтобы мысли прояснились.

«Он сказал, что расстанется с той женщиной. Чонгюн — он такой, знаешь. Тьма мужиков, как твой отец, бросают семью и сбегают с любовницами, а мой сынок решил до конца нести ответственность. И что в итоге? Ты настояла, чтобы он с ней порвал, и он послушался. Чонгюн просил меня не трогать тебя, но у меня сердце разрывалось — вот я и приехала».

— О чём ты всё время думаешь?

— Ни о чём.

— Врёшь.

«Мужу я сказала, что вы поссорились. Мол, всякое бывает, когда свадьбу готовят. Так что давай на этом и остановимся, позвони ему, успокой. А с той женщиной я сама разберусь. У него сейчас и без того голова кругом идёт из-за дел на работе, зачем же мы ещё будем дурные вести подкидывать?»

— Ли Мёнджун.

— М?

— Ли Мёнджун.

— Я слушаю.

— Посмотри на меня.

Тхэсоп забрал у неё стакан с кофе. Только тогда Мёнджун подняла взгляд. Тёмные глаза впились в неё так, что она невольно отвернулась. Он крепко взял её за плечи и развернул к себе.

— Смотри на меня.

Что в этом сложного — посмотреть человеку в глаза? Внутри ведь всё равно пусто. Мёнджун медленно подняла голову.

Его взгляд вошёл в эту пустоту и покатился по ней, как сухой лист. Она видела, как темнеет его взгляд, и слабо улыбнулась.

Сейчас я — треснувший сосуд. Твой взгляд, чистый, как вода, не удержится во мне. Так что… не смотри так.

Она хотела снова отвернуться, но Тхэсоп внезапно притянул её к себе.

В одно мгновение Мёнджун оказалась в его объятиях. Сначала она растерялась, потом испугалась и попыталась оттолкнуть его. Упёрлась ладонями ему в грудь, но не сдвинула ни на сантиметр. Напротив, он крепко перехватил её запястья и притянул ближе, замкнув в своих руках.

— Думай только обо мне.

— Что?.. Что за глупости…

Она нервно усмехнулась, а он посмотрел сверху вниз и тихо сказал:

— Я всё сотру.

Низкий голос вибрацией отдался сквозь соприкасающиеся тела. Он ничего не знал — кто приходил днём, какие слова прозвучали, какие следы они оставили. И всё же… в глазах защипало. Прежде чем слёзы скатились по щекам, Тхэсоп взял её лицо в ладони. Не отводя взгляда, медленно наклонился и поцеловал в сухие, потрескавшиеся губы.

Голос, что до сих пор блуждал вокруг неё призраком, растворился в его дыхании. Жестокие, колючие слова, гнавшие ветер в груди, исчезли без следа.

Сотри. Заставь забыть. Сделай так, чтобы я ни о чём не думала.

Мёнджун вцепилась в ворот его куртки. Почувствовав это, он медленно оторвался от губ и замер, удерживая её голову, глядя прямо в глаза — словно хотел, чтобы она запомнила, кто перед ней.

Чёрным огнём горели его зрачки, пожирая всё вокруг. Он снова наклонился, и в тот миг Мёнджун ощутила, как исчезают мысли, время, пространство, словно кто-то сложил их вчетверо. Там, где больше не дует холодный ветер. Там, где начинается пламя, охватывающее всё вокруг. Она закрыла глаза в его объятиях.

Тхэсоп проник языком между приоткрытых губ. Даже выдыхаемый им воздух был горячим и глубоким, согревал ледяную пустоту внутри. Когда она смутно подумала: «Уже достаточно тепло, можно и остановиться», — и попыталась отстраниться, Тхэсоп не отпустил. Прикусил её губу, прошептал: «Смотри на меня», — и снова поцеловал.

Голова кружилась, мир плыл. Мёнджун крепко держалась за него. Ей казалось, где-то в темноте горит свет.