Глава 33.0

В воскресенье днём в больнице было непривычно тихо. То ли из-за отсутствия амбулаторных пациентов, то ли по другой причине, но даже у регистратуры в холле, где обычно толпились люди, теперь стояли лишь несколько человек, оформлявших поступление или выписку. Мёнджун тоже удалось быстро пройти регистрацию на госпитализацию.

Следуя указаниям, она поднялась на лифте на 14-й этаж и перешла в восточное крыло. Отделение с палатами выглядело совсем не так, как привычная больница.

Пациенты, медленно бредущие с подключённой капельницей. Родственники, чьи лица отягощены усталостью. Комната отдыха с включённым телевизором и сидящими перед ним, оживлённо болтающими сиделками. Медсёстры у поста, сохраняющие невозмутимое выражение, будто всё происходящее — часть обыденной рутины.

Это был другой образ, нежели тот, что возникал при посещении амбулаторных кабинетов и процедурных. Только теперь стало ясно: за сверкающими мраморными полами, за современным медицинским оборудованием и за безупречно слаженной системой скрыты больные. Люди, для которых боль, усталость и смерть стали привычными.

Мёнджун остановилась перед стеклянным переходом, соединявшим корпуса. Она вошла сюда бодро, уверяя себя, что справится одна, но, проходя длинный коридор отделения, ощутила себя выброшенной в чужой, незнакомый мир. Может, потому что дыра в сердце — не та боль, что ощущается сию минуту? Неизбежно возникало чувство, что она слишком здорова, чтобы принадлежать этому месту.

С тяжёлым чувством она подняла взгляд и увидела табличку: «Детское отделение». Стоило перейти по стеклянному мосту, как исчезли шум и запах обыденной жизни взрослого корпуса. На стенах были нарисованы цветы и забавные зверушки; в воздухе не чувствовалось ни характерного кислого запаха, что обычно стоит в местах, где лежат больные, ни привычного фона суеты и голосов.

Проходя по коридору, Мёнджун мельком заглянула в приоткрытую дверь палаты. На кроватях шестиместной комнаты спали малыши, а рядом с ними тихо сидели матери. Слышались лишь приглушённые голоса взрослых да изредка — тихий детский плач. Даже воздух здесь казался прозрачным и прохладным.

Подойдя к посту, она встретилась взглядом с медсестрой в переднике с мишкой — та посмотрела на неё вопросительно.

— Э-э, я прошла регистрацию и поднялась, — сказала Мёнджун и протянула лист с номером пациента. 

Медсестра ввела что-то в компьютер и дружелюбно ответила:

— Вы бронировали одноместную палату, верно? Пойдёмте за мной. Подробные указания даст ваш лечащий врач вечером. Спуститесь на второй этаж, там проведут все необходимые обследования перед операцией. С полуночи — никакой еды. Если понадобятся больничная одежда или простыни, приходите на пост.

— Да, хорошо.

На вежливые пояснения медсестры Мёнджун ответила послушно, как примерная ученица. На последний вопрос — есть ли что-то непонятное, — она покачала головой. Медсестра, проводившая её до палаты, мягко улыбнулась и, всё с той же улыбкой, аккуратно прикрыла за собой дверь.

Оставшись одна, Мёнджун глубоко вздохнула. У входа находилась ванная комната, рядом — маленькая раковина и шкафчик. Внутри — больничная кровать, диван и холодильник. Она открыла дверцу шкафа и повесила пальто. Распаковала чемодан, положила туалетные принадлежности и несколько полотенец в ванную. Достала удобные домашние тапочки и планшет. Воткнула зарядное устройство для телефона, поставила кружку — и на этом всё было готово.

Окинув комнату взглядом, она тихо выдохнула и присела на край кровати. В стене за изголовьем находилось довольно большое окно: половину вида загораживало соседнее здание, но остальная часть открывала панораму Сеула. Мириады домов. Мириады квартир. И столько же комнат. И в одной из них — она, всего лишь одна из бесчисленных человеческих жизней.

Она вспомнила муравьёв, которые в преддверии дождя выбирались наружу и суетливо бегали кругами. Никому из людей не было дела до того, сколько муравьёв живёт на Земле, какие добрые или дурные поступки они совершают, какую боль помнят, кого встречают и почему.

Идёшь по улице — и случайно наступаешь на одного. А тот раздавленный муравей всего лишь один из множества. Никто не знает, чем он отличался от другого, да это и не нужно знать. Человек просто спешит дальше, по своим делам.

Мёнджун подумала, что для бога человек, возможно, то же самое, что для человека муравей. Существа, о внутренней злобе или доброте которых знать вовсе не обязательно; просто живут, толпятся, движутся стадом. И даже если на пути раздавишь парочку — ничего не меняется. Люди всегда ищут причины в своих историях, смысл в жизни и смерти, но на самом деле, возможно, нигде нет ни причины, ни смысла.

Если жизнь — это всего лишь существование, которое прекращается с исчезновением… Если рассуждения о добре и зле, о грехе и наказании не имеют никакого значения… Если стремление найти смысл в повседневном выживании — всего лишь самоутешение… Тогда зачем вообще так отчаянно цепляться за жизнь?

Тук-тук. Она отвела взгляд от мутного неба. Решив, что это, наверное, медсестра, ответила:

— Да.

Дверь открылась. На пороге стоял Тхэсоп.

Он был в зелёной хирургической одежде и белом халате. В руках держал историю болезни и предмет, напоминающий лабораторное оборудование: прозрачную акриловую коробку с тремя пробирками, в каждой из которых по одному синему шарику.

Как же так получилось, что именно ему пришлось услышать тот разговор по телефону? Мне уже надоело проклинать судьбу. Сделать вид, будто ничего не произошло, и спокойно поздороваться — на такое у Мёнджун не хватило наглости. Поэтому она просто сидела на кровати и молча смотрела, как он входит.

Он тоже смотрел на неё. Одна секунда. Две. Три. И ещё немного. Мёнджун не могла понять, что означал этот взгляд — злость ли, тревогу, любопытство или, может быть, сожаление? Да и не хотела понимать, даже если смысл и был.

— Пациентка номер 651905, Ли Мёнджун, — сказал Тхэсоп, сверяя карту с биркой на кровати. Даёт понять, что теперь обращается ко мне как врач к пациентке? Ну что ж, значит, мне придётся вести себя соответствующе. 

— Да, — послушно ответила больная.

Тхэсоп снова посмотрел прямо на неё. Попытка выдержать этот взгляд без дрожи далась с трудом — как если бы в горле застрял кусок горячего батата, который невозможно ни проглотить, ни выплюнуть.

Взгляд, который всё знает. Взгляд, который я не хочу встречать. Хочется отвернуться и уйти. От его взгляда сжимается сердце, но ничего, проглочу. Притворяться, что всё в порядке, я умею в совершенстве, это уже не составляет труда.

— Хочешь, попрошу поменять лечащего врача? — спросил Тхэсоп.

Мёнджун не ожидала таких слов. Может, его задело то, что я велела ему исчезнуть? Или он просто пытается по-своему проявить деликатность?

— Так можно?

— Мне — да.

— Делай как тебе удобно. Мне всё равно.

— Если всё равно, оставлю всё как есть. Ты — пациентка, о которой профессор просил позаботиться лично. И к тому же моя последняя пациентка. Дай-ка руку на минуту.

Тхэсоп достал из кармана розовый пластиковый браслет с наклеенной внутри бумажкой, где стояли штрихкод и номер пациентки. Когда Мёнджун подняла запястье, он ловко обвил его браслетом и застегнул. Она следила за его уверенными движениями и вдруг сказала:

— Ты даже не спросил, чем всё закончилось.

— Неловко спрашивать первым.

— Мы расстались, — произнесла она ровным, бесцветным голосом, и Тхэсоп ответил лёгким кивком. Чтобы не дать разговору скатиться в тяжёлое молчание, она нарочито легко добавила: — Знала бы, что так выйдет, не говорила бы тебе, что собираюсь замуж. Позорище.

— Всяко лучше, чем выйти за такого, — спокойно заметил он.

— Не спорю, — Мёнджун усмехнулась. — Свадьба сорвалась, но зашей меня красиво.

— Не удивляйся потом. Всё будет настолько аккуратно, что сама не поймёшь, была ли операция вообще. А браслет не снимай до самой выписки, это вроде удостоверения личности.

И всё-таки удивительно: после всего, что произошло, мы вот так спокойно разговариваем. Мёнджун вдруг почувствовала себя взрослой. Хотя она и была уже взрослой, но сейчас это ощущение пришло заново.

— Кстати, — вспомнила она, — ты маме шарф передал? Что сказала? Наверняка решила, что мой выбор лучше?

— Сказала, что мой лучше. По словам отца, она до сих пор не снимает его.

— Серьёзно?

— Ага. Фиолетовый шарф, который выбрал я. Сказала, он намного лучше розового.

— Эй, но это же я выбрала фиолетовый!

— Нет, ты выбрала розовый. В общем, как тогда, так и сейчас — вкуса у тебя ноль.

Она закатила глаза, поражённая его наглостью, а в чёрных глазах Тхэсопа вспыхнули озорные искорки. Наполовину шутливый, наполовину серьёзный взгляд. Смотреть слишком долго нельзя — иначе шутка исчезнет, и останется только правда, от которой кажется, будто он видит меня насквозь.

Притворяясь спокойной, Мёнджун перевела взгляд к окну. В палате воцарилась лёгкая тишина. Она думала, как бы завершить этот разговор, но первым снова заговорил Тхэсоп.

— Мама несколько лет назад перенесла операцию на щитовидке, — медленно начал он. — С тех пор я постоянно покупаю ей шарфы. Говорит, что этот — самый красивый из всех. Раньше, когда я спрашивал, почему не носит те, что я дарил, отвечала: «Жалко». А теперь оказалось — врала. Говорит, что наконец-то нашла шарф, который ей действительно нравится. Вот и вышла наружу вся правда про мои подарки.

— Хорошо, что ей понравилось. — улыбнулась она мягко.

Тхэсоп внимательно посмотрел на неё и облегчённо вздохнул.

— Прежде чем сюда войти, я, наверное, раз сто прокручивал в голове, с чего начать разговор. — Он поднял в руках акриловую коробку. — Объясню. Это прибор для измерения объёма лёгких. Засунь трубку в рот и вдохни.

Мёнджун вдохнула, и в пробирках один за другим поднялись голубые шарики. Сделав глубокий вдох, она без труда подняла все три.

— После операции и одного не поднимешь. Так что при любой возможности тренируй дыхание. Это важно — после операции нужно восстанавливать объём лёгких. Среди осложнений нередки случаи смерти от пневмонии. Операция относительно несложная, но всё же это сердце, — сказал Тхэсоп, переворачивая страницы истории болезни. 

Он раскрыл чистый лист и достал из кармана ручку. Нарисовал круг и прочертил в центре крест.

— Вот здесь, между предсердиями, есть дефект перегородки. Помнишь из биологии? Правое предсердие принимает венозную кровь и через правый желудочек отправляет её в лёгкие, а левое предсердие принимает артериальную и разгоняет по всему телу. Но перегородка между ними у тебя с отверстием. Через это отверстие кровь из левого предсердия перетекает в правое, и объём крови, с которым должно справляться правое предсердие, увеличивается. Оно вынуждено сжиматься сильнее, чтобы протолкнуть всё это в лёгкие, поэтому правая часть сердца работает с перегрузкой — и лёгкие вместе с ней. Сейчас у тебя уже лёгкая гипертрофия правого желудочка. Если так пойдёт дальше, после пятидесяти лет может развиться серьёзное заболевание сердца, и тогда будет поздно оперировать. Сейчас, пока ты здорова, риск летального исхода около одного–двух процентов. То есть двое из ста умирают. Даже если операция проходит успешно, остаётся пять–десять процентов вероятности осложнений. Поэтому после операции самое главное — восстановить функцию лёгких. Дыши глубоко, тренируй дыхание, кашляй, отхаркивай мокроту.

Мёнджун слушала рассеянно, как из его уст льются слова «осложнения», «летальность», и не заметила, как вывела на бланке согласия три иероглифа своего имени и поставила подпись. Когда закончила, накатил внезапный страх. Чтобы скрыть дрожь, она нарочно повысила голос и спросила Тхэсопа:

— На этом всё?

— Угу.

— Тогда пойду на предоперационные обследования, — Мёнджун переобулась в удобные туфли и коротко попрощалась: — Прошу о вас позаботиться обо мне, доктор Ли.

— А, да, конечно.

Обменявшись шутливыми прощаниями, Тхэсоп открыл дверь палаты и вышел. Только тогда Мёнджун выдохнула «фу-ух» и расслабилась. Он сказал, что я — его последняя пациентка. Больше не будет приходить в больницу: собирается готовиться к экзамену на врача-специалиста.

Она хотела, чтобы они остались на такой дистанции — где-то между знакомыми и друзьями, без обид, без возможности видеть душу насквозь, и со временем естественно отдалились друг от друга. Просто знакомые. Когда при случайной встрече можно спросить «как дела?», поздороваться и разойтись.

Предполагаемый срок госпитализации — от недели до десяти дней.

Хорошо хоть недолго.