«Широми и Ёшида»

«Всё самое сокровенное понимаешь, когда ум затихает».

* * *

Неожиданная просьба сбила девушку с толку:

— История? Только и всего?

— Да. Вы помните свою первую подопечную?

— Конечно… А вы?

— Да.

И он, и она тайно вспоминали их, когда сомневались в себе: настолько яркий они оставили след.

— Расскажите о ней.

Коханэ подумала:

“Тянет время, не знаю зачем. Но он столько раз выручал меня, не прося ничего взамен… Я не могу отказать”.

— Хорошо. Отдыхайте и слушайте, Ясуи-сан.

Она стерла пот с его лица аккуратными касаниями платка и начала рассказ.

Первую подопечную проводницы звали Широми. Её дух было первым, что Коханэ увидела, когда Эмма дал ей второй шанс и она сделала вдох.

Покойная сидела подле неё вся в белом. Аккуратная, словно кукла. Прелестная, как цветущая слива. Она смотрела на девушку с жалостью, пристально:

— Я видела издалека. Виноват мужчина, которому вы доверяли.

— Кто?.. — почти без энергии тама слова ей давались с трудом.

— Не знаю. Лишь знаю, что вы ждали его с нетерпением, а он… Пожалуй, одно несчастье свело нас двоих вместе, — заключила незнакомка.

— Вы тоже?.. Простите, не знаю вашего имени.

— Да. Широми.

Душа в белом поведала, что узнала с собственных похорон.

У девушек оказалась общая черта: им обеим было тесно в городе, неуютно среди безразличных людей, которых не заботило ничего дальше собственного дома. Они знали, что мир гораздо шире, чем можно увидеть. Что точно есть место, где можно всё начать сначала, и в котором захочется остаться…

Нужны только деньги.

По счастливому (так ли это теперь?) совпадению, знакомая покойной знала, где есть и деньги, и возможности.

“Торговцы из Тан ищут переводчиков на сделку этим вечером. Понравишься — озолотишься, или даже возьмут с собой, с твоим-то умом,” — именно эти слова вселили в неё надежду.

Не всё было ложью. То были торговцы, но женскими телами. А женщины, сами того не зная, старались произвести впечатление на своих владельцев.

Им суждено было сесть на корабль и никогда не вернуться домой. Стать безвольной плотью для утех отребья на чужбине.

Но произошла осечка. Мужчины имели неосторожность говорить знаками, которые знала Широми, и та догадалась, зачем их собрали на самом деле.

За громкую правду она была тут же убита и поднятый хаос позволил части девушек сбежать.

— Широми-сан, — Коханэ протянула покойной ладонь. — Пошли вместе. Искать утешение.

— Мы сможем? — неощутимо, но их ладони соприкоснулись.

— Давай постараемся.

Вместе у них получилось найти утешение для Широми. Как ни странно — ещё с самого начала, с того мига, как они начали жить одной душой.

Но подопечная осталась. Задержалась затем, чтобы проводнице не было одиноко, и отплатить добром за добро.

Так могло бы длиться вечно, если бы не тяжесть бытия между двух миров и Коханэ не поняла сама:

— Вам пора, Широми-сан.

— А как же утешение для двоих?

Проводница душ сложила руки на груди, чтобы воззвать к её сердцу:

— У вас свой путь, у меня — свой.

— Путь мести?

— Я не так великодушна, как вы, — призналась она. — Зло всегда должно быть наказано, чтобы не было новых жертв, как я и вы. И если для этого нужно стать злом — я им стану.

— Это непохоже на вас… Вы не станете.

— Может, я найду другой способ. Но это то, почему я снова живу.

Первым днём весны Широми явилась перед ней попрощаться. Её образ таял, как первый снег. На полупрозрачном лице не было ни печали, ни тревоги, когда она произнесла слова:

— Я не жалею, что задержалась. Вы показали мне, что стоит жить даже ради обыкновенного! Я хочу… нет, я верю: ваша душа узнает ещё столько всего, и это станет для вас утешением.

В последние дни те слова вспоминались всё чаще.

Коханэ прикрыла глаза, вспоминая цвета неба и земли, и ароматы того дня. Улыбку и голос Широми, искренне желающей ей счастье, хотя сама лишилась своего.

Девушка допустила мысль, на которую раньше не хватало надежды:

“Может, она права”.

Несмотря на все тяжести и горести на своём тернистом пути, было всё больше вещей, что хотелось ценить и помнить. Встреч, которых она не забудет. Эмоций, которых она не надеялась испытать.

Одна из причин этих перемен сидела рядом. Источник её волнений, радости и беспокойств.

Хотака почувствовал на себе её многозначительный взгляд и заговорил:

— Широми-сан права. Однажды, безусловно, вы узнаете и счастье, и покой.

Коханэ выразила ту же надежду на его счёт:

— Надеюсь, не я одна.

* * *

Капли дождя тихо постукивали о лужу после ливня, когда настал черёд мужчины рассказать свою историю. Он прикрыл глаза, чтобы меньше обращать внимания на своё самочувствие, и больше сосредоточиться.

Время, когда он был безымянным Ликорисом…

— Моим первым подопечным был Ёшида. Старик семидесяти лет. Полная противоположность Широми.

“И было у нас одно сходство”.

И молодой шинигами, и его великовозрастный подопечный не видели смысла в своих жизнях. В ту пору первый был почти как чистый лист, а второй помнил предостаточно, но и это его не переубедило.

Вбитые в Хотаку в Пограничье убеждения сделали его холодным и безразличным, но экзамен для распределения ролей показал обратное. Имея на руках лишь три досье, он каждому вынес справедливый приговор, невозможный, когда ты бесчестен и не имеешь сердца.

Так как Хотака мог упокоить Ёшиду, если у него та же проблема?

С таким же вопросом жнец обратился к старому Ликорису, на что получил один ответ:

— Даже не проси учить. Всё, что я знаю — ты поймешь только в нужде.

Поняв, что помощи не дождется, шинигами снова изучил досье, но только лишний раз убедился в правоте своего убеждения:

— Непримечательная, самая обычная жизнь. Работа, семья, дети. Ни целей, ни достижений, ни мечты... Какой в этом смысл?

Заключив, что этого недостаточно, жнец обратился в человека и прожил в деревне старика месяц под видом его родственника. Познакомился с его семьёй и соседями. Постепенно, в мелочах, словах и поступках местных он заметил, как все они связаны невидимой тонкой нитью.

Когда на небе собирались тучи и сверкали молнии, предвещая гром, пожилые смеялись, судача:

— Вот-те на-те, Ёшида с неба гонит с полей!

— Местная поговорка? — поинтересовался Хотака.

— Мудрость местного ворчуна. Он ещё ребенком заметил, как в непогоду на рисовом поле молния ударила в птицу. Не одну жизнь нам спас.

Когда пришли холода и люди топили свои дома, они делали это со словами покойного Ёшиды: “Грей хорошенько, нам мало — по-маленьку. А-то как залью водой!” и кивали довольно живому танцу пламени.

А когда в деревне рождался ребёнок, семья приходила в храм за двумя благословениями: “Ёшида молился за нас, теперь мы — за него”.

Эти мелочи жизни произвели на слугу смерти особое впечатление. Те не только помогли взглянуть на подопечного по-новому, но и оглянуться на самого себя.

— Ну как? Понравилась наша деревня? — спросил Ёшида, сурово сдвинув брови до глубоких морщин.

— Очень.

Впервые, сколько себя помнит, Хотака улыбнулся. Так легко и непринужденно, что только старик и заметил, улыбнувшись в ответ:

— Конечно понравилась. С ней связано всё, ради чего мне стоило жить.

Так первый подопечный Хотаки был упокоен. Это был второй, финальный экзамен на право остаться в мире смертных, который…

— Провален, — решил Ликорис.

— Почему? Что я сделал не так? — в темных глазах не осталось былого безразличия.

— А ты подумай, — больше всего старик ненавидел разжевывать то, что было для шинигами известными истинами.

Молодой человек дернул щекой с нервным смешком. Только он понял для себя нечто важное, как его решили лишить шанса попытаться ещё.

— Нечего тут думать. Вы сразу меня невзлюбили. Не говорите со мной, не учите, но тычете носом в ошибки, не объясняя, в чём моя вина…

Так оно было или нет, старого Ликориса не задевал его монолог, и ученик продолжил с жаром:

— Вы сами видели. Главное — результат!

Шлепок.

Если бы Хотака не твёрдо стоял на ногах, он бы рухнул под весом его ладони, а теперь и взгляда. Ликорис не поднимал голос, но каждое его слово отдавалось эхом у провинившегося в голове:

— Только у тебя есть время на раздумья и всякие глупости. Пока ты копаешься в себе и колеблешься, чья-то душа за это страдает. Другие — могут пострадать. Соберись.

На том история была окончена. Она оставила девушку в смешанных чувствах, но прежде всего её интересовало другое:

— И всё-таки вас признали, Ясуи-сан.

— Да. Где-то с сотого раза, — сколько было попыток, столько и пощечин: от воспоминаний хотелось поморщиться.

“Где-то около, говорите…”

— Ну и пусть, — заверила она твёрдо. — Вы отстояли свои убеждения, но при этом следуете устоям. Ничего не выбираете слепо. Считаетесь с чужими желаниями, уважаете их. Может, ваш выбор не идеален, но он точно не делается во зло.

Эти бы слова, да ему бы в уши, когда жнецу хотелось расшибиться о камни от отчаяния. Уже и не ясно, кто кому теперь приходился подопечным.

— Ха-ха, ну и ну. Теперь буду думать, что мне всё по плечу…

У него уже не оставалось времени, чтобы выразить свою признательность, поэтому остатки усилий он направил в другое русло.

“Было здорово, но вам пора спать”.

И девушка уснула сидя, но Хотака уложил её раньше, чем это бы сделало за неё падение на камни. Затем он укрыл её своим хаори. Облокотился спиной о стену, прислушиваясь к шелесту дождя, вдыхая его чистоту в последний раз полной грудью.

Через минуту сердце перестало биться.

* * *

Прошло не много, не мало, когда девушка оттолкнулась от земли руками, и одежда друга скатилась с плеч, а его самого не было рядом.

Коханэ схватила хаори и вбежала в новый ливень, который падал с небес с удвоенной силой, перекрывая звук всего вокруг.

“Где? Куда?” — в голове не было ни единого предположения, пока она не заметила сбоку мутный силуэт.

Когда очертания мужчины стали различимы, как и то, что чинили его руки прямо сейчас, у неё перехватило дыхание.

Сребровласый шинигами равнодушно кидал мокрую землю в почти засыпанную ею доверху яму. А в яме, мертвенно бледный, лежал уже окоченевший Хотака.

— Ясуи… сан…