«Рин» (часть первая)

«Терпение превращает камень в пух».

* * *

Шинигами и проводница душ снова делили одно небо над головой и дорогу. Всё должно было вернуться на круги своя… казалось бы.

Девушка неожиданно остро ощутила, насколько скучала по их разговорам, поэтому первой нарушила тишину:

— Вы молчите с тех пор, как мы отправились в путь. Ясуи-сан, вы не заболели?

Хотака, которого она знала, сострил бы или поправил бы, что жнецы не болеют, но тот лишь бросил ей сухо:

— Ничего такого.

— Непохоже…

Молчание. Не объяснил, не оспорил.

“Может, просто не в духе?” — решила не наседать она, вспоминая, через что они прошли.

Тропинка стала уже, заставляя путников сократить расстояние. Чем круче становился склон, тем больше усилий требовало восхождение и возрастало в них взявшееся из ниоткуда раздражение: на судьбу, на себя, на другого…

Неестественная, резкая перемена… Не замеченная, она стала причиной для колкостей.

— Вам настолько неприятно моё общество? — вернулась девушка к прошлому разговору.

— Моё молчание ничего не значит.

— Вы сами на себя не похожи. Если мешаю или хуже того — надоела, так и скажите!

“И что на меня нашло?”

“Почему мне так важно, чтобы он остался? От чего боюсь, что он скажет?”

Коханэ было страшно в этом признаваться, а его пугало её убеждение, что даже он непременно бросит её. Немыслимая сейчас вещь.

— Мне жаль, — он пошёл на попятную. — Я заставил вас чувствовать всё это…

Голос Хотаки дрогнул. Они встретились взглядами и округлили глаза. На голове, плечах и в руках обоих сидели каменные человечки с алыми платками. Только сейчас Коханэ целиком ощутила их вес:

— Тяжелые! Что же это такое…

— Чего надобно? — нахмурился жнец, вопрошая к грузу.

Сколько бы проводница не пыталась сбросить с себя духов, заключенных в буддийские статуэтки, те пристали, будто приклеенные. Они усмехнулись в один голос:

— Ваше смятение!

— Вы кто такие? — спросила девушка.

Каждая голова ответила разное:

— Любители раздора!

— Ценители обид.

— Вкусители сердец…

“Ох, да ну их!” — подумали оба и упрямо зашагали вверх по склону, пока ноша становилась всё тяжелей. Хотака объяснил:

— Это Ишики. Они строят козни и кормятся негодованием своих жертв. Пока не надоест или не насытятся… Уф! Они от нас не отстанут!

— Ну хорошо. Ха! Пусть подавятся! — Коханэ согнулась в спине от веса статуэтки в пальцах, но не замедлила темп. Её упрямство и рвение сорвало смешок с его губ: так оно ему нравилось.

Да только одним упрямством Ишики сыт не будет. В заклятых попутчиках всё горело и скручивало. Печаль и смирение обернулись злостью вместе с требованием избавить всех от недосказанности.

— Ясуи-сан! — примечательно, что даже в такой момент она выбрала мягкое обращение. — Признавайтесь, что вы скрываете? Пока руки не отвалились…

— Давайте не будем ради вашего блага... — прошипел он сквозь зубы, пока тащил смеющегося духа по земле, оставляя рыхлую дорожку за собой. Чем больше он не хотел говорить, тем неподъемней был камень в руках и у него на душе.

— Прошу прощения, но в прошлый раз это “благо” обернулось наказанием...

Не способные и дальше тащить каждый свою ношу, они присели, склонившись. Сквозь сбившееся дыхание шинигами проговорил:

— Пожалуй, что так… Мне не хочется сделать ещё хуже, понимаете?

— Не страшно. Я вас прощаю. Взамен не обращайтесь со мной после всего, что было, будто с чужой! — потребовала она, смотря ему прямо в глаза.

В этот самый момент Коханэ поняла, что хуже минувших дней без него — только его безразличие. Повисшее в воздухе признание этого пробило брешь. Хотака признался в ответ:

— Я всё видел.

Ей сразу стало ясно — что именно. Тут же вспомнились голос и прикосновение Ликориса в лесу, его колебания и испуг…

Пока сердце смертного и разум бессмертного жили порознь, мысли друг друга оставались тайной. Но стоило им соединиться, как всё стало общими воспоминаниями. Вообще всё.

Он продолжил с толком, с расстановкой:

— Можете спорить, но я это допустил. Перешел за черту, пусть и против воли. Подверг тревогам и опасностям подопечную… и дорогого друга тоже. Ваша жизнь “до” и “после” так полна несчастий. Я боюсь, что стану одним из них…

Пламя негодования слабело, пока совсем не потухло. Унеслось тонкой струйкой дыма вслед убегающим духам в кусты, которых их сожаления оставили голодными.

Коханэ встала на ноги, стряхнула с одежды пыль и грязь. Протянула сидящему руку с улыбкой на устах и легкостью на сердце:

— Знаете, со дня нашей встречи хорошего вы подарили намного больше. Всё можно вынести, если рядом будете вы, — это открытие принесло ей такую радость, что все печали хотелось оставить позади.

Он смотрел на неё взглядом паломника на святыню. Минуту назад несчастный, а теперь самый счастливый на свете, будто богатство свалилось на голову нищему:

“Благородная душа!”

Мимо, огибая тропу, прошла небольшая семья. Мать прикрыла ребенку глаза с увещеванием, что тут не на что смотреть.

Одной молодой девушке посреди дороги от смущения деться некуда. Куда тут, когда твой друг и попутчик (всё ещё сидя в грязи) на глазах у всех обнимает твои колени!

Его и без того жалкий вид завершала еле заметная влага из носа…

— Простите, что делал вид, будто вы мне безразличны! И за “раньше” простите!

— Ради всего святого, Ясуи-сан, встаньте! Люди же смотрят!

Хотака не сумел выбросить её из своего сердца, но решил как может, как умеет — сберечь то, что между ними было. Этого было более, чем достаточно для него.

А что до неё? Ответ на этот вопрос не заставил себя ждать слишком долго.

* * *

К душистому аромату трав и цветов присоединилась речная свежесть. Ветер принес её в низины, заставляя подставить ему румяные лица. Только оглушающий стрекот цикад нарушал тишину и идиллию.

Последняя в жизни Коханэ весна подошла к концу. Началось последнее лето.

Каждая мелочь жизни в голове шинигами приобрела подобный сентиментальный оттенок… Осознание этого душило, и нужно было приложить немалое усилие, чтобы его скрыть, когда оно хватало за горло.

Иногда, реже, чем следовало бы, проводница думала о тех же вещах. Стараться не замечать простые радости и красоту мира вокруг помогало ей не привязываться к земному напрасно, но ценой этого было не чувствовать ничего, кроме пустоты и отчаяния.

У неё стоически получалось это делать, пока всё, чего она старалась не замечать, хотя бы раз не стало предметом их внимания и разговоров: неизбежностью, когда просто хочешь разделить свои мысли с кем-то.

К беде или счастью, друг мягко и совсем ненавязчиво помогал ей создавать воспоминания о чем-то, кроме сожалений о прошлом:

— Хотите прокатиться на лодке?

— Быстрее будет пешком, — слетело с губ по привычке.

— Но интереснее ли?

“Я совсем и не думала об этом…”

Она кивнула ему в знак согласия и позволила стать лодочником, а себе — его гостьей. И не пожалела! Плеск воды от вёсел и покачивание веток ив на ветру оказались дороже ровных дорог.

Как бы проводнице не хотелось признавать, половина удовольствия таких моментов заключалась в том, что она была не одна.

Думая о том же, Хотака окинул взглядом улочки Огаки. Мысли унесли его далеко-далеко: приятные и не очень, каждая еле заметно отражалась у него на лице. Он не заметил, как девушка присмотрелась к нему задумчиво:

“Вы как лодка. Не даёте уйти на дно и уносите меня по течению от всех беспокойств. Вот бы так плыть и плыть…”

“Плыть до тех самых пор, пока…”

“Нет. Пока что, прямо сейчас… я не хочу прощаться”.

Словно в ответ на её невысказанное желание, река, неба, его лицо — всё растворилось во мраке. Испуг выдернул проводницу из тьмы, но кровь уже стучала в виски.

Когда друг обернулся, чтобы объявить конец плавания, ничего в ней уже не выдавало о произошедшем.

Девушке помогли подняться на пирс. На смену тишине и уединению пришел шум голосов с ближайших улиц.

— Сколько прохожих, не протолкнуться! — удивилась Коханэ, не решаясь сделать шаг навстречу толпе.

— Подождем. Не всё так увлекательно, сколько привлекает внимания, — заключил жнец, стараясь не выдать своего интереса.

— А у самого глаза горят. Любопытно? — чуткий взгляд подловил его.

— Чуть-чуть…

Не успели они отойти от пирса, как мимо проходящую женщину качнуло в сторону реки. Хотака заметил движение и успел её подхватить, предотвратив падение.

Коханэ подоспела на помощь и придержала бледную незнакомку за плечи:

— Как вы? Вам плохо?

Взгляд опустился, чтобы оценить её состояние, и тут стало ясно, что женщина в положении.

— Простите, — извинилась та перед странниками. — У меня часто кружится голова…

— Такой жар и шум вам вредны. Давайте мы…

— Сестра! — послышался голос из толпы и все устремили взгляды в его сторону.

Один шинигами смотрел на подоспевшую понуро.

— Сестра, я же просила не выходить!

— Да, сестрица Рин…

Женщины поблагодарили своих помощников, коротко поклонились им и медленно побрели в сторону от шумных улиц. Беспокойство не унимало девушку, пока те не скрылись за поворотом.

— Спасибо, Ясуи-сан. Счастье, что беды удалось миновать.

Была причина, по которой жнец не мог считать также, и потому втайне отправил шикигами по следу:

“Удалось ли?..”

* * *

Выставленный сегодня на обозрение товар быстро нашел своего хозяина за баснословную цену. Впрочем, не за свою уникальность: будь на его месте что-то другое, покупатель по-прежнему бы опустошил свой кошелек. Молодые купцы странным образом делали себе на этом имя.

Проводницу это не то чтобы удивило, а вот молодой человек потер ладонью затылок, вздыхая с разочарованием:

— Не искушенный здесь люд. Верит, будто можно взять с улицы вазы династии Тан.

— Но на вид хороши, — не согласилась девушка. — Даром, что подделки. Узор аккуратный, пусть и с отличиями, тут мастер не оплошал.

— А вы разбираетесь, — похвалил он, однако та лишь отмахнулась.

— Это не моя заслуга. Просто пришлось… — упомянула девушка вскользь и отвернулась, не желая продолжать разговор.

В досье Коханэ упоминались детали её прошлой жизни лишь вскользь, но жнецу было нетрудно догадаться об остальном.

В девушку вкладывали минимум, необходимый, чтобы удачно выдать замуж, но к литературе и искусству она питала подлинный интерес, поэтому в тайне недосыпала ради них по ночам. Судьба же, словно в насмешку, решила направить её страсть в иное русло.

Когда дом с фамилией у всех на слуху потерпел крах, его единственная дочь сама продала всё нажитое, чтобы распустить слуг не с пустыми руками и протянуть какое-то время самой. Коханэ лучше всех знала цену всему, что ей оставила мать, но не всем этого было достаточно, чтобы их убедить.

“Всё и всегда в одиночку, да?” — задумался шинигами об источнике её силы и страхов, и всё встало на свои места. Ему нетрудно было это понять.

“Нет ничего более человеческого, чем желать признания своего существования…”

Когда Коханэ повернулась к Хотаке почти что спиной, его взгляд коснулся платка у неё за оби:

— Не потеряете?

Она заметила платок с удивлением:

— Это не мой.

Стоило девушке развернуть находку целиком, как её проняла мелкая дрожь. На платке второпях было написано тушью:

“Это не моя сестра”.