«Хина» (часть третья)

«Всё, что цветёт, неизбежно увянет».

* * *

Хотаке не нужно было напоминать, зачем он призван. Эту истину вбивали в голову шинигами при любой возможности, а лишенные обыденного для смертных — уже тем самым несли наказание.

Оно проявлялось и без помощи старших: в слабом мироощущении, оторванности от общества и отсутствии практически любых удовольствий. Всё, чтобы жизнь превратилась в безынтересное и гнетущее существование, чьё единственное значение заключается в служении смерти.

Ликорис был так зол потому, что уже много раз замечал за юнцом привязанность к людям и земной жизни, которая принесет ему боль.

* * *

Утром следующего дня проводница душ задумала объединить усилия всех. Поняв, с чем имеет дело, она видела главную трудность в том, чтобы переубедить Хину принять помощь жнецов, но верила в её рассудительность. Будто прочитав её мысли, молодой человек вышел ей навстречу:

— Нужно поговорить.

— Нам не о чем говорить, — вмешалась Хина в теле проводницы, толкнула Хотаку плечом и широким шагом ушла, скрывшись за углом.

— А говорили, нет обид… — проводил он её взглядом и потёр затылок, не зная, как загладить вину. Одна идея посетила его, и он стукнул кулаком по ладони.

«Хина-сан», — строго обратилась Коханэ.

Хина остановилась, сложив руки на груди и надув губы. Она не любила быть отчитанной. Проводница продолжила:

— Я хочу вам помочь, но в этот раз не справлюсь в одиночку.

— Нас двое. Справимся.

Девушка поймала себя на мысли, что не отличалась от подопечной. Завоевать её доверие было ох как трудно, или требовалась серьезная причина, чтобы наступить себе на горло. Чем спорить с Хиной о такой необходимости, было бы естественнее, если бы она поняла сама.

«Нужна бумага и тушь»

За стойкой в этот раз оказался Юкичи. С его слов, хозяйка до вечера уехала по делам, и сегодня он был за неё. Девушка внесла новую оплату и попросила об услуге:

— Хочу записать кое-что.

— Подождите минуту, — попросил юноша и стал искать по ящикам.

Коханэ пропустила через себя тоску Хины. При взгляде на Юкичи, проводница почувствовала, как заскучала по старому другу и была рада его здравию, но страшилась за его жизнь. Что угрожало ему? О чем умолчала покойная и зачем?

«Не расскажет», — с сожалением признала она. Мысли подопечной были будто заперты на замок, и лишь сердце отзывалось честно.

Пока Хина была погружена в свои раздумья и ощущения, проводница быстро написала записку и спрятала за оби. Она обошла весь онсэн и его окраины, но нигде не обнаружила того, кому хотела её передать. Устав от пейзажа горной тропы напротив «Ояма», девушка уже хотела пойти обратно, как знакомый голос позвал за спиной.

— Ясуи-сан! — позвала она радостно и смутилась собственной искренности вместе с ним.

— Тоже рад видеть. Вот…

Хотака протянул ей первоцвет. Длинный стебель украшал зонтик из малиновых цветков с еле уловимым ароматом зелени. Девушка подняла на него непонимающий взгляд.

— Заглаживать вину подарками нехорошо, но это всё, что я смог придумать. Извините… — он зажмурил глаза, как всякий раз, когда не мог справиться с чем-то.

— Вам не за что извиняться! — подарок застиг Коханэ врасплох. Впервые ей дарили цветы…

— Кто-то же должен, — буркнул он себе под нос, мысленно желая старому знакомому споткнуться, что тот, по великому совпадению, и сделал только что.

В метаниях, что делать и говорить, девушка кое-как вспомнила, зачем она здесь; поджала губы, схватила первоцвет и втюхала ему в грудь записку, а сама поторопилась исчезнуть.

Молодой человек с минуту недоумевал. Подумал, что послание поможет ему разобраться… Но был полностью сбит с толку и застыл как вкопанный. Проморгался, потёр ладонью лицо. Округлил глаза. Шлёпнул себя по щеке.

Из груди рвался крик души…

«Не понимаю!»

* * *

Вечерело. Солнце почти скрылось за верхушками деревьев, когда между створок дверей подул промозглый ветер. У проводницы в худшем случае был путь к отступлению, но это не умаляло её волнения перед предстоящим.

Подопечная тоже тревожилась, но совсем о другом:

— Скоро со злом будет покончено, и мне придется уйти.

— Кажется, вы не рады. Уходить нужно без сожалений, Хина-сан.

Поколебавшись, душа юной девушки решилась:

— Всего одно одолжение… Можно?

— Можно, — Коханэ улыбнулась теплу, тронувшему её сердце.

Юкичи долго искать не пришлось. Он задремал за стойкой, свесив с неё руки и уткнувшись носом, когда никто не видел.

— Простите… — обратилась девушка. Хина отказалась говорить сама: не смогла бы.

Юноша встрепенулся и поторопился привести себя в порядок. От жгучего стыда кровь прилила к лицу, и Хина вспомнила все те разы, когда она его так подловила. Хохотала над этим, заставляя краснеть ещё больше, но в итоге всегда получала благодарность.

— Вам знакома эта вещь?

Коханэ поставила на стойку коробочку с узорами птиц, цветов и зверей, сделанных явно детской рукой.

— О-откуда она у вас? — Юкичи притянул коробку к себе и бросил неприязненный взгляд.

Она была закопана под вишней напротив его комнаты, а известно о ней — лишь двоим. Никакая ложь его бы не убедила, поэтому проводница душ сказала, как есть:

— Я вижу призраков. Ваша дорогая подруга попросила меня вернуть эту вещь.

Неожиданное заявление смутило не больше, чем желание, которое ему было не понять.

— Хина-тян бы так не поступила! — Юкичи встал прямо, заверил её, но через мгновение сам не был уверен. — Мы пообещали друг другу…

Он резко поднял крышку коробки и округлил глаза.

— «Я не смогу сдержать обещание» — так она сказала.

«Это наша клятва. Твоя и моя. Поэтому она нерушима!»

— Хина-сан просила передать: «Но ты сможешь. Сдержи его».

Когда Хина и Юкичи были детьми, уже тогда мать Хины болела и сама нуждалась в заботе. По дружбе семей хозяйка «Ояма» взяла на себя воспитание обоих, и дети всё время проводили вместе, став друг другу родными.

Прошло несколько лет, и Хине пора было вернуться в отчий дом, а оттуда — сразу уехать далеко-далеко. Перед ханами («любование цветами»), который так ждали и любили друзья.

Перед тем как расстаться, за день до переезда, они положили в коробочку, которую раскрасили когда-то вместе, вишневые косточки. И пообещали на мизинцах…

— Как бы далеко нас не развела судьба, мы всегда встретимся на ханами, — поклялась Хина.

— Встретимся на ханами, — дал клятву и Юкичи.

Когда он открыл переданную проводницей коробку — одним семечком стало меньше.

Молодой парень, слишком щуплый и хилый для своих лет, побледнел, будто заболел от одних слов покойной. Он прижал коробку к себе и повесил нос так, что не было видно лица:

— Я не могу. Как я могу это сделать без Хины?

Сердце сжалось, словно стянутое тонкой леской. Подопечная терзалась вместе с ним, попутно страдая от своего эгоизма. Коханэ не могла оставить всё, как есть:

— Вишня на вашем дворе вот-вот расцветет. Хина-сан сделала всё, чтобы дождаться. До тех пор… я останусь.

Юкичи поднял глаза, блестящие от слез и света заходящего солнца:

— Я приду.

Все трое почувствовали облегчение.

* * *

Когда прибывшая из города Ацуко и Юкичи давно легли спать, а луна скрылась за темными тучами, проводница душ бесшумно вышла из своей комнаты. Был час быка — время пробуждения зла и демонов.

Девушка не задержалась в крытой части купальни надолго, поскольку уже была там сегодня ранее. Однако в этот раз она держала путь на злополучный источник.

Холод ночи и планы не располагали, чтобы не взять с собой юкату, поэтому она положила её рядом, а полотенце сняла только перед тем как зайти в воду. Стараясь сохранять внешнее спокойствие, девушка пыталась расслабиться, держа в голове разговор с покойной.

Прошло пять минут, минуло десять. Разморило, начала болеть голова, но дух, кажется, не собирался явить себя. А может, ему просто не дали на это причин?

«Все его жертвы были счастливы или, по крайней мере, взволнованы чем-то приятным. Поэтому я не сошла за неё?»

Одна приятная вещь всё же случилась, просто Коханэ не хотела признавать её таковой. Однако мысль о ней весь день всплывала и подавлялась, как неугодная:

«Я поставила первоцвет в вазу и срезала стебель, спрятала в тень. Но он рано или поздно увянет... Как бы сохранить его подольше?»

Голос, так похожий на её собственный, задал вопрос…

«Ты счастлива?»

Она вздрогнула. По шее пробежал колкий холодок.

— Я…

Услышать вопрос потустороннего — значило подбросить монету. Промолчишь или ответишь — всё равно ценой за выбор станет жизнь. Вопреки смыслу и доводам, зло ответило за неё:

«Ты никогда… не была счастлива по-настоящему».

— Изыди!

В сторону источника полетел талисман и сгорел, не добравшись до него, но гул в голове девушки стих. Хотака в одеждах жнеца перелетел через высокую ограду и закрыл собой проводницу прямо перед тем, как ему навстречу вышел Ликорис. Прячась за широкими рукавами, она поспешила одеться.

В записке было: «Приходите в час быка в женскую купальню».

— Не такой охоты я ожидал, — начал ворчать седовласый мужчина, осматриваясь по сторонам. — Твоя идея, Хина-тян?

Покойная молчала.

— Не знаю, как раньше тебе удавалось защищать других, но спустя столько времени на земле ты ослабла. Не помогаешь — не мешай.

Проводница чувствовала её ладони. Но голос онрё всё равно прорвался, протянул свои лапы к душе смертной, и лишь силами шинигами — отступил.

Хина, понимая всё это, оцепенела. По её неосторожности и самоуверенности почти оборвалась ещё одна жизнь… Проводница закончила с одеванием и вышла вперёд, заступившись:

— Хватит. Хина-сан всё понимает. Лучше скажите, где теперь злой дух?

Тлеющие остатки талисмана принесло ветерком и закружило у пальцев Хотаки. Он посмотрел на них сурово и превратил в пепел:

— Снова затаился.

— Мы вернулись к началу, — заключила она с досадой.

— Не совсем, — возразил Ликорис и зажёг любимую трубку.

— Вы выманили онрё из источника… — стал объяснять Хотака. — А я не дал в него вернуться.

— Значит, онсен в безопасности, но люди…

Девушка поежилась от тревоги и порыва ветра в не самую сухую юкату. На дрожащие плечи легло мужское хаори. Послышалось вкрадчивое: так, чтобы слышала только она:

— Попытайтесь уснуть.

— Я вам мешаю?

Она всё равно не уснула бы и хотела помочь, но за вопросом неосознанно крылось что-то бо́льшее. Почему-то ответ шинигами был ей крайне важен. Он ему не составил труда:

— Вы помогли мне, теперь я хочу помочь вам, — произнес Хотака и соединил края ворота хаори на ней вместо неё.

— Проверь дом. Я осмотрюсь снаружи, — Ликорис дернул щекой и скрылся с черным дымом.

— Идемте. Провожу.

Хотака обычно шел позади, чтобы не мозолить глаза, но в этот раз они поменялись местами. Он был сосредоточен на каждом темном углу, девушка — на своих ощущениях. Плохое предчувствие не давало ей покоя, а слова онрё крутились в голове и застревали в горле…

«...Совсем никогда?»

Еле слышный голос из комнаты позади произнес:

— …сти, Юкичи!

Шинигами резко развернулся, вновь почувствовав присутствие зла, но девушка за спиной была быстрее. Она была ближе к комнате, откуда донесся шепот Ацуко. К комнате Юкичи.

За дверями женщина склонилась над сыном… оказавшимся дочерью. Дрожащей рукой она держала кухонный нож, который вот-вот должен был воткнуться в горло, а другой прикрывала Юкичи рот.

Нож резким ударом вонзился в предплечье подоспевшей Коханэ; она прокричала истошно:

— Ацуко-сан!

— Нет, — жнец снял красный шнурок с серебристых волос, обратив его в меч, — Это онрё!