«Цубаки» (часть третья)

«Память — как тень, не отмахнуться».

* * *

Сезон дождя настиг проводницу, шинигами и призрак покойной на поле из льна, душицы и ковыля. Побитая тяжелыми каплями трава простиралась до самого горизонта, а деревца попрятали головы за серой дымкой.

Девушка глядела на замутненную даль, не замечая сырости, холодившую плечи. Мамины слова, её последний образ — не желали отпускать.

Ей наконец стало ясно. Почему она ребенком перестала узнавать отца: он ушёл в себя, и ничего не интересовало его, кроме как с утра до ночи курить свою трубку в затворничестве. Почему ревностные к благополучию хозяев слуги помыкали ей, будто господы, и оставались безнаказанными. И почему в доме не осталось ни одной маминой вещи, как бы девочка ни умоляла не забирать и не сжигать хоть одну.

С неба перестало капать. Так ей показалось, пока она не подняла затуманенный взгляд. Не погода пожалела ей одежду, а Хотака укрыл себя и её хаори, придерживая за полы с ухмылкой:

— Не простудись. Я и Цубаки-сан расстроимся, если ты заболеешь.

— Чем меньше за тебя переживаний, тем скорее я перестану докучать, — тётя, шедшая поодаль, кивнула.

Девушка улыбнулась им обоим, но глаза выдавали безрадостность:

— Простите... — ей и самой хотелось приободриться. — Встань ближе, Хотака. И я не обрадуюсь, если ты промокнешь до нитки!

— Благодарю, заботливая душа!

Молодые зашагали вместе плечом к плечу, только ей этого показалось мало. Она перехватила уголок хаори и прижалась ещё ближе. Неравнодушный к подобным жестам, друг предложил свой локоть, и она взялась за него, прильнув. Теперь Коханэ радовалась по-настоящему.

«Это и есть, как его называют — мир и покой?»

Прогулка в обнимку развеяла бы все тревоги, если бы не давящее на грудь ощущение непрожитого, недосказанного…

Затихший на минуту дождь набрал силу и застелил попутчикам обзор. Поблизости не виднелось ни постоялого двора, ни дома. Они прибавили шаг, пока не заметили силуэт. Раскидистое, согнувшееся под напором ветров дерево стало им укрытием.

Под буйный шелест капель девушка совсем пришла в себя. Молча, устремляя взгляд за умытые тучами просторы, она даже восхитилась природе за её силу и прямоту.

«Вот бы они поделились...»

— Мне жаль, что так вышло, — взглянул Хотака искоса. — У тебя и твоей мамы.

— Всё в порядке. Я догадывалась, что так и будет, — поделилась она и покачала головой.

— И как давно? — спросил он, а в голове звучал совсем прямой вопрос.

«Как давно ты была безутешна?»

Сначала подумалось, что лучше не отвечать. Не хотелось свои заботы перекладывать на чужие плечи. Чужие… но он ведь не чужой? И так — решилась.

— Слуги были правы, уверяя, что она сбежала, но... Я почему-то верила, что она вернется, заберет с собой, и потому ждала. Глупо и совершенно напрасно, год за годом.

Среди соседей не было никого, кто не слышал бы, чьё лицо каждый вечер искала девочка вдали.

— Не помню, что взяло и отвратило меня от ожиданий. С тех пор я перестала ждать.

«Твой батюшка скоро будет по уши в долгах, а мне семью кормить! Может, ты нам заплатишь? Не можешь? Так заработай! Отдавай деньгами, кимоно, трудом! И не хныкай мне тут!»

Что-то навсегда оборвалось в ней, когда её, ещё взрослым по колено, трясли за шиворот, как тряпку.

— Да и когда мне было? Поручения не кончались до глубокой ночи, а только ночью я могла читать и танцевать.

«Твои жалобы не помогут. Он знает. И что, что ты ещё ребенок? Дочка потаскухи нам не госпожа».

Следующие слова давались ей с трудом.

— Сколько себя помню, я думала: что со мной не так?.. Почему не росла, как другие дети, и взрослой, как они — не стала? Когда продала дом и раздала долги, а рядом не осталось никого: даже хороших воспоминаний, я осознала. Просто с самого начала… — голос, вопреки контролю, дрогнул. — Я не была нужна.

Эта мысль и чувство преследовали девушку с детства и по сей день. За внешним холодом и безразличием незнакомцы не видели её душу. Остерегались, так и не узнав слабо тлеющейся в ней теплоты.

«Кому нужен человек, неспособный смотреть на чужое счастье без зависти? Кому нужна неудобная женщина, которую не за что любить?»

Так, с непоколебимым убеждением, она начала отвергать живых и не отворачиваться только от мёртвых. Они нуждались в ней не безусловно, однако так хотя бы было честно.

Воцарившаяся над жизнью девушки несправедливость злила шинигами до белого каления, но злостью горю не поможешь. Услышав от неё такое откровенное признание, он не мог промолчать:

— Ты не можешь вообразить свою ценность. Сколько людей нуждается в тебе: и живые, и мертвые. В твоем таланте, утешении, доброте…

— Это пока. Когда меня не станет… — У Хотаки перехватило дыхание. — Всё останется по-прежнему, а я — не оставлю и следа.

«Ни в потомках, ни в истории, ни даже в памяти… Как была ничто, так и стану ничем».

— Нет! Тебя невозможно заменить!

— Почему ты так в этом уверен?..

Хотака развернулся к девушке лицом к лицу. Спрятал её под накидкой от всего мира, будто от угрозы, чтобы почти прошептать:

— Ты не сдалась и не сломалась, и не дала так сделать остальным. Ты так долго была лишь сама по себе, но это не грех. Те, кто заставили тебя думать, будто это недостаток — ошибались.

То, что остальные в ней называли упрямством и, пренебрежительно, «характером», для него являлось достоинством. Прошлое, которого она стыдилась — он считал не несмываемым пятном, а неотъемлемой её частью.

Душа подруги уже купалась в благодарности, но и это было ещё всё.

— Ты думаешь, всегда есть кто-то лучше? Так вот, мне не нужны другие. Мне ты нужна, Коханэ.

— Хотака, я… Нет, ты!..

Буквы никак не складывались в слова.

Всё тело: замерзшие ладони, сердце, губы — начали дрожать. Насколько ей было радостно, настолько же и страшно осознать.

«О Эмма,» — взмолилась проводница. — «Позволь мне испытать счастье если не год, то хотя бы на миг!»

— …И ты — мне.

Осторожно, дрожащими от признания руками, она обвила ему спину и схватилась за кимоно. Что-то едва уловимое заметалось во взглядах, разлилось теплотой в груди.

Мокрое хаори выскользнуло сквозь пальцы и упало в траву.

Между губами — несколько сантиметров. Расстояние вдоха.

Холодная ладонь огладила её лицо. Стерла сырость с щек под ласковый шелест слов:

— Когда расцветут ликорисы, я покажу тебе море.

В ответ она обняла его крепче:

— Хорошо. А пока не кончится дождь, не отпускай меня…

Неторопливый, мягкий, и совсем не такой, каким был в Кагосиме. Не столько поцелуй, сколько безмолвный разговор двух обреченных душ.

Позже, под чистым небом без единого облачка, Коханэ и Хотака ещё долго ходили рука об руку. Если бы только они могли, пожалуй, никогда не отпускали бы.

* * *

К полудню совсем потеплело. В тени бука и клена ещё тянуло прохладой, зато на солнце приятно согревало кожу. Душистый аромат омытых дождем кедра и бальзамина так пьянили лес и идущих, что звери бесстрашно показывались из зарослей, чтобы высушить свои перья и мех.

— Смотри, лисица! — прошептала проводница, и пушистая гостья юркнула в колючий куст ежевики. — Заметил бурую шерстку? Видел когда-нибудь такую?

Её неподдельная, светлая радость после всего вызывала улыбку:

— Я видел кое-что получше.

— Вижу, мы не об одном и том же, — она была смущена, но старалась не слишком показывать этого. — А вы, Цубаки-сан, видели?

Тётя покачала головой с тем же выражением, что и её попутчик:

— Соглашусь с твоим молодым человеком, — женщина никогда не упускала возможности сказать это с таким удовольствием, что упомянутый получал его вдвойне. Девушка ещё пыталась к этому привыкнуть…

— А вы поладили… — Коханэ переводила взгляд то на него, то на неё. — И поэты вам одинаковые нравятся, и шутки тоже. По пути сюда вы так увлеченно болтали, что слова не вставить было! Я немного завидую.

Виновники промолчали, но их глаза смеялись. Хоть это и походило на жалобу, за легким укором скрывалось другое:

— Давно мне не было так хорошо, как сегодня, в вашей компании. Спасибо вам обоим…

Цубаки подошла к племяннице вплотную, приобняла за локти. Кивнув, она заговорила мягко:

— Не знаю, что ждет тебя впереди, но я вижу, как ты стараешься жить не напрасно. Не опускай руки, дочка.

— Не буду, тётя…

Если Коханэ о чем-то сейчас и жалела, то только о том, что не могла коснуться её и выразить признательность во всей полноте.

Лицо каждой подопечной возникло перед глазами. Их судьбы стали и её судьбой, которая привела к ней самых дорогих людей. Долг, сочувствие и скорбь стали проводнице подругами, но уже не единственными.

Девушка оглянулась на виновника своего хрупкого счастья с такой нежностью, что пошатнула его душевное равновесие:

— Ещё остались те, кому я нужна.

В его памяти навсегда запечатлелось это выражение, похожее на сон.

— Вот и хорошо, — кивнула Цубаки и повернула голову к жнецу. — Пока не попрощались… могу я поговорить с вами наедине?

Удалившись вглубь леса, Хотака ожидал услышать последнее желание, поучение или некое напутствие, но не сказанное ему только что.

— Говорите, за нами наблюдали? — уточнил он. Неприятное подозрение сразу натянуло нервы.

— Да… Я не разглядела из-за ливня, но это был не человек.

— Была причина так подумать?

— Оно выглядело как человек, но стоило мне подойти — исчезло, будто дым.

Недолго поразмыслив, шинигами неестественно скоро расслабился и заверил:

— О, не волнуйтесь. Вам встретился один из моих друзей.

«Друзей ли?..»

— Ах, вот оно как! — женщина хлопнула в ладоши. — Значит, всё в порядке?

— Всё так. Надеюсь, я избавил вас от переживаний, — только гора была почти сброшена с плеч, как оказалось, что рано.

— Можешь не рассказывать, Хотака-кун… — за недолгое время, что у них было, она без труда раскусила его натуру. — Я тебе доверяю. Разберись и не дай в обиду Коханэ-тян!

— Конечно! Сделать это тихо непросто... Зрить точно в корень у вас двоих в крови.

— Да, пожалуй, — она посмеялась в кулачок, как ребенок. — Я бы с радостью поболтала с вами хоть денек. Когда-то кроме мужа мне и поговорить-то было не с кем… но негоже делать расставание ещё сложнее. Прощай, Хотака-кун. Береги себя и мою милую племянницу.

Исчезая, дух Цубаки, подхваченный ветром, устремился в объятия глубокой синевы. Жнеца оставили, озадаченного.

Кем бы ни был тайный наблюдатель, встреча с ним неизбежна.

По пути к своей спутнице шинигами перебирал в голове, кто мог и зачем идти по следу. Вариантов было немного, и каждый — нежеланный. Старый Ликорис не стал бы прятаться, а сразу преподал ему урок. Остальные же слуги смерти не казались ему ни друзьями, ни товарищами…

Сколько бы он ни думал, оставалось только быть готовым ко всему.

«Спокойно. Мне всё равно — кто. Я никому не дам угрожать её покою. Ей нужно иметь хотя бы это…»

* * *

Хотака переживал, что девушка расстроится упущенному прощанию, но она приняла его лучше, чем ожидалось:

— Значит, у неё не осталось волнений, и нам они тоже ни к чему.

— Но всё равно хотелось проводить, не так ли? — они шагали вместе нога в ногу, синхронно обменялись взглядами.

— Да…

— Ещё получится. Гляди.

Вдоль тропинки впереди стояла поросшая травой часовенка. Места́ у подножия горы были дикие, узкие дорожки топтали не люди, а звери. Некому было ухаживать за алтарем, и в благодарность за возможность вознести молитву, путники привели его в порядок.

Оба помолились за её, Цубаки, упокой. Когда всё, что хотелось сказать, унеслось на небеса вслед за родственной душой, девушка обернулась и обнаружила, что Хотака ещё не закончил. Не сделал он это ни следом за ней, ни минутой после.

Шинигами стоял, закрыв глаза, неподвижный, на одном сосредоточенный. Может, читал одну из тех молитв, языка которой уже не помнили живые. А может, обращался к богу: такому богу, который не просто слушал, но и слышал. Среди тысячи безучастных и безмолвных должны же быть и такие?

О чем бы он ни молился, от чего-то один вид его спины казался очень одиноким.

«Если я нужна тебе, как ты мне, не слишком ли это жестоко? Дружить, поддерживать, любить… всё это — чтобы взять и оставить на веки? Какая же я…»

— Коханэ… — Хотака смотрел с тревогой.

Она сама не заметила, как ухватилась за него. Пальцы сжались на рукаве так крепко, что, охваченные жаром, онемели. Повисшее молчание двух сбитых с толку людей нарушил незнакомый голос:

— Можете и за нас помолиться?

Теперь уже жнец поразился, как не ощутил присутствия стольких душ. И даже явно видя их перед собой, не начал это делать.

Его ошибка?

Или они — ошибка?

— Конечно можем, — ответила девушка говорящей от лица остальных. — Ты со мной, Хотака?

— Да. Сделаем всё, как следует.

«Уж что-что, а молитва ещё никому не вредила».

Со слов усопших, когда-то они жили на этой горе под названием Амагири. Люди с недалекого полуострова укрылись на ней от охватившей их страну войны и мора. Так, в благодати и уединении, они провели пятьдесят лет, пока чужаки с разбоем не разорили их деревню.

Дабы помочь этим душам уйти с миром и пересечь Восточное море, нужно было следовать каждой их традиции. Положить на постамент колосья гречихи, омыть их водой из ближайшего к алтарю источника и, наконец, с ладонью на каменной лисьей голове, вложить всё свое сердце в слова на их языке.

Когда последняя строчка застыла у молившихся на губах, всё в миг переменилось.

Мир стал непривычно больше, а тело — легче. Ярче запахи, чьё открывшееся разнообразие защекотало нос. Холоднее обдувало бока ветром снаружи. Горячее забежала кровь по венам изнутри.

Маленькое сердце Коханэ бешено забилось о ребра. Осознание со всей дури ударило по голове.

На месте Хотаки, одного роста с изменившейся ею, хватал ртом воздух взъерошенный темно-рыжий лис.