«Канаэ» (часть третья)
«Пролитая вода в блюдо не вернется».
* * *
На утро напротив футона спящей выросла невысокая горка из красивых безделушек и монеток с дороги. Спросонья Коханэ не понимала откуда, пока ворон не влетел в её окно.
— Что вы делаете, Ясуи-сан?
Птица спрыгнула вниз со ставней, положила последнюю находку к куче и тихо каркнула:
— Кар…
Девушка придвинулась, чтобы рассмотреть подарки поближе. Было ли это птичьими повадками или попыткой что-то сказать?
“Он так пытается извиниться?”
Вздохнула с улыбкой.
— Спасибо... что всегда стараетесь подбодрить.
За благодарностью она прятала своё огорчение. Радость воссоединения была неполной: с того самого дня внутри всё сжималось от чувства вины.
А как иначе? Когда все, кого она знала — исчезали, и даже единственного друга ей не удалось сберечь.
— Простите, что не ценила, как следует…
— Кар?
Было немало причин и множество шансов для того, чтобы выразить свою признательность гораздо раньше. Будучи свидетелем чужих сожалений, она чувствовала досаду, что только сейчас усвоила урок.
— Как стыдно, — девушка присела и обняла колени. — Получать извинения, когда первая должна была извиниться.
— Кар, кар! — ворон замахал крыльями, пытаясь как может выразить своё несогласие.
Если бы не крылья вместо рук, он бы от безнадёги потряс её за плечи…
“О Эмма... У вас столько забот, а вы волнуетесь об этом?”
Было бы только это. Слова жнеца не выходили у неё из головы даже во сне, но были дела поважнее.
Проводница поведала, как дошло до помощи экзорциста, и что ей хотелось попробовать. Она опустила детали: и риски встречи с “Мару”, и разговор с Ликорисом. Её трудности не относились к делу — считала она, но Хотака думал иначе:
“Это не должно повториться…”
Оба сошлись на том, что помощь мастера не помешает. А как быть с Ликорисом — вопрос, решить который можно было только лицом к лицу.
* * *
На подходе к уже знакомой хижине Коханэ остановилась. Не отсутствие знакомой души удивило её… а ощущение чего-то иного вместо неё.
В теле ворона, отделенный от своей сути, Хотака лишился способностей шинигами, но и без них почувствовал что-то неладное.
Ну конечно, когда хозяин дома лежал лицом в землю!
Птица встрепенулась, связав эту картину с аурой у входа, и поразилась спокойствию девушки. Беспокойство сменилось смятением, когда после её угощения экзорцист оказался живее всех живых.
— Хотите, чтобы продолжил заказ? — догадался Кенджи, взглянув на ворона у девушки на плече.
— Да, пожалуйста. Взамен…
Коханэ развязала узел платка и ему открылся вид на коробку с обедом.
— Не надеюсь, что этого хватит за ваши услуги, поэтому скажите мне, если…
Ладони мужчины покрыли её, а его лицо оказалось так близко, что недосказанное напрочь вылетело из головы.
— Так вы подумали над моим предложением?!
Хотака бы не понял, о чём они, как бы сильно не захотел:
“Над чем?”
— Нет! — она вырвала из его рук ладони. — Я что, похожа на ту, кто выйдет за первого встречного?
“Б-брак?!”
Любому вскружило бы голову, до чего иногда доходит недолгое отсутствие…
— А-та-та… — Кенджи поймал себя на той же ошибке. — Извините. Можно я объясню?
Девушка вздохнула, но решила проявить снисходительность. Было бы ложью сказать, что ей не интересно.
— …Постарайтесь.
— Вы напомнили мне кое-кого, но это не вся причина. Ни моё проклятие, ни ваша красота тут при чём!
Атмосфера в воздухе стала только более неловкой. Рука мужчины сжалась в кулак, колебаясь.
— Её звали Канаэ…
Кенджи всегда жил на обочине жизни, но даже у нищего совесть не позволяла отбирать у других её плоды. Возможно поэтому, когда больную девушку бросили у низинного квартала, он не смог остаться в стороне.
В квартале, где знали только грязь, голод и нищету, редко находилось место для жалости. Какая тут щедрость, которая рождалась из изобилия? Люди обходили тело, покрытое язвами, стороной. Но так делали не все.
Обычно, чтобы не распространять заразу, одиноких, обреченных больных сбрасывали в ближайшую реку. Тот раз стал редким исключением.
Ценой побоев, Кенджи забрал больную под свою защиту, назвавшись ей мужем.
У обоих не было ничего, но он не считал это для себя оправданием. Стоило ли говорить, насколько девушка была ему благодарна. Но сколько бы Кенджи не старался, ему не хватало на лекарство…
Под серым небом и худой крышей трагедиям не было конца. Мать, сестра, а потом и Канаэ — все умерли у него на руках, истощенные недоеданием и болезнями. На теле девушки не осталось живого места, когда пришла пора прощаться:
— Для родных и чужих я была грузом… прокаженной… чудовищем. Вы — единственный, кто обращался со мной по-человечески…
Она покинула его раньше, чем он успел заверить, что не видел никакого чудовища. Только женщину. Жертву. Человека, разговоры и тишину с которым он успел полюбить.
В тот день Кенджи всем сердцем проклинал то, кем родился. Он проклял свою бедность, а бог бедности, видимо, — проклял за это его, чтобы тот усвоил урок.
Его рассказ огорчил слушателей: на первый взгляд по рассказчику никто бы не сказал, какая история у него за спиной. Проводница выразила ему свои сожаления, но у неё остались вопросы.
— Поэтому вы стали помогать людям, Кенджи-сан?
— Я навязался бродячему экзорцисту, так и выучился. Он сказал, что безвозмездная помощь очистит мою карму.
— Похоже, мне не понять божьего промысла… Ибо считаю, что здесь нет вашей вины.
— Может быть…
Он бы хотел дать Канаэ больше, чем сумел. Не нужны были слова, чтобы девушка могла это понять.
“Вот почему в этом квартале так спокойно…”
“Зло питается горестями и обидами, и оборачивается проклятиями, но эта беда обходит людей здесь стороной…”
“Пока хоть одно сердце противится злу — на людей есть надежда”.
Сама собой зародилась мысль, которая шла вразрез тому, что считалось романтикой и частью воинского долга:
“В жизни больше пользы, чем в смерти”.
Коханэ впервые задумалась: сколько хорошего могла бы сделать, если бы её дни не были сочтены…
— Тогда я не понимаю лишь одного. Разве я выгляжу настолько… беспомощной?
Было видно, что этот вопрос с давних пор волновал проводницу. Ворон внимательно вглядывался в её лицо.
— Нет, — покачал головой Кенджи. — Я вижу больше, чем вы говорите. Только камень бы не хотел, чтобы жить вам стало хоть чуточку легче. Да же, Хотака-кун? — спросил он у птицы.
Хотака лишь молча согласился, точно зная, что будет много думать об этом.
— Я не имел в виду супружеский долг. Меня все знают и кто надо побаивается. Поселитесь где больше нравится, найдете себе дело — никто и слова не скажет.
— Кажется, понимаю.
Кенджи выпрямился и хлопнул в ладоши:
— И потом, разве не здорово? Мои деньги — будут лишь ваши деньги и я перестану голодать!
В ответ он получил пару опущенных взглядов.
“И всё же проклятие имело место быть…”
“Он не плохой человек. Конечно Канаэ-сан переживает”.
Она почувствовала, что должна объяснить свой отказ:
— Кенджи-сан. Тихо жить для себя одной и прятаться от судьбы под вашим крылом, будто ничего не было, может быть заманчивым предложением… но это ещё одна причина, почему я не могу.
— И почему же? — искренне поинтересовался он, как и Хотака.
— Как вы не можете закрыть глаза на мою беду, так и я не могу на чужую. Я такая же: с неоконченным делом…
Про собственный затаенный гнев и наказ Эммы она открываться не стала:
— У меня нет права делать всё по-своему. Мне жизнь дана не для этого.
— Коханэ-сан…
Ей не хотелось никого расстраивать своей речью, но так получилось. Кенджи огорчало её смирение, а Хотаку — насколько они в этом близки.
Поразмыслив над этим, её друг предпочёл бы для неё то “немыслимое”.
Чтобы девушка взаправду выбрала пусть недолгую, но простую, обычную жизнь. А он, согласившись с этим, стер бы из памяти всё ставшее грузом, в том числе себя самого.
Хотака крепко задумался о таком варианте, стараясь не думать, что он сам чувствует при этом.
Договорившись о встрече на следующий день, проводница покинула экзорциста. Но стоило ей уйти за порог, как окружение изменилось. Прежде чем она успела это понять, всё заволокло плотным дымом…
Девушку окружили смутные тени с четырех сторон.
Нельзя было медлить.
— Летите!
Она запрокинула руку в воздух, и ворон против желания взлетел у неё над головой.
Внизу, на земле — не было ни Коханэ, ни дыма. Только её бездушная оболочка…
* * *
Двое несли душу девушки под руки, и ещё столько же закрывали путь к отступлению. Сил на сопротивление не было и ей лишь оставалось лететь навстречу судьбе.
Каскады из туч расступились подобно открывшимся вратам и гостья предстала перед их хозяином.
Высокий, как пагода, и широкий, как дуб — им оказался мужчина без лица и в лохмотьях, покрытый звериной шкурой. Он лениво крутил в руке позолоченную клетку, а в клетке мерцали звенящие огоньки. В их белом сиянии очертился женский силуэт.
Осознание пронзило проводницу с ощущением, которое не спутать ни с чем.
“Канаэ-сан!”
Две пары чернеющих рук опустили пленницу в туман и отступили. Её уста оставались сомкнутыми не по собственной воле.
Лишь одному здесь позволено говорить.
Тьма сгустилась, и раздался голос такой силы, что стены из облаков и дыма отступили далеко прочь:
— Чернь пустоголовая! Как дерзнули вы вести слугу Эммы в мои владенья?!
Тени захныкали, заметались, уткнувшись в поклоне в землю, точно ждали удара.
Гнев длился недолго. Что толку серчать на безмолвных?
Другое дело — хоть немного разумная гостья…
— Имя мне Тамашигуру. Кровь от крови я брата своего — Тамашикадзу.
Хозяин туманных чертогов ухмыльнулся бы, если бы не ровная гладь вместо лица, делающая его намерения ещё более непроницаемыми.
— Да вот откуда знать смертной наши имена? Ветер распевал о них песни задолго до людских голосов.
“Неужели… древние боги?”
Пленница содрогнулась, но не показала страха или удивления. Посчитала, что с богами не шутят… и не зря.
Тамашигуру видел душу девушки насквозь, будто стеклышко. Её взволнованный разум, потаенное в сердце, и даже то, чего она не знала сама.
Одной воли было отчаянно мало, чтобы пытаться скрыть перед ним свою дрожь.
— Боишься? Правильно. Трепещи предо мною! Не равняй меня ни с братом, ни с Эммой.
Тощие бледные пальцы обвили прутья клетки и со звоном притянули душу в ней к подбородку.
— Пока брат мой, Тамашикадзу, вдыхает душу во всё живое… я пожираю каждую, что не знает своего места. А ты… помнишь своё место?