«Чизуру» (часть третья)

«С тем, кто молчит, держи ухо востро».

* * *

«Что?..»

Шинигами, ошеломленный увиденным, старался не представлять себе вид убитой проводницы. Однако сцена, слишком правдоподобная, чтобы можно было вообразить, показалась ему до боли знакомой. Её воссоздали во всех мельчайших деталях и заново выжгли в начисто стёртой памяти.

«Почему ты здесь, передо мной?»

«Почему это кажется по-настоящему?..»

Гибель любимого человека — не то, что могло хоть с кем-то повториться. Только если...

— Почему?!!

Добела стиснутые кулаки ударили землю перед собой. Темные брызги окрасили мужчине руки и лицо. Его безжизненный взгляд забегал по сторонам, не зная, за что зацепиться. Во что ему отныне верить?

Чтобы в конец во всём убедиться, Хотака медленно поднял голову — его всё ещё била мелкая дрожь — и застыл в изумлении. Теперь перед ним покоилась девочка, поднятая со дна оскверненных вод. Одежда безмятежной Чизуру почти полностью пропиталась её собственной кровью.

— Зачем ты показал мне всё это?.. — спросил жнец речного бога, не поднимаясь с колен. Слеза прокатилась и сорвалась с щеки, когда он поднял на него свой черный взор. — Я этого не просил.

Змей зашевелил серебряной чешуей и задумчиво, шумно вздохнул:

— Ты совсем как они.

«Некоторые, как ты, сдаются перед злом без борьбы…»

— И, как они, был наказан недостаточно. Вёл слишком свободную жизнь для того, кто выбрал лёгкий путь. Вот и усвой урок.

Уголок рта шинигами приподнялся в усмешке. В груди всё пылало, а в голове — холодно и пусто. Хотака снова взялся за меч:

— Вот почему время богов прошло.

Собравшись с силами, он встал на одно колено, чтобы продолжить начатое, когда маленькая рука слабо перехватила напряженное запястье:

— Прошу…

Душу юной святой и внутри, и снаружи разъедало что-то потаённое, невысказанное. Но вопреки всякому смыслу и содержимому досье, которое получил шинигами незадолго до этой встречи, её чувства не вязались со словами:

— Простите мою деревню и господина змейку…

* * *

— Я никогда им этого не прощу! — решительно заявил братец Чизуру. Не замечая боли, он так вцепился за колени, что у него открылась рана на запястье.

Чтобы дать ему выговориться, девушка только слушала и наблюдала, а затем, также молча, начала перевязку. Мальчик отвёл руку помощи в сторону, по-своему расценив её сочувствие:

— Не прощу, даже если попросишь…

— Ты и не обязан, Макото-кун.

Не поднимая взгляда, он немного задумался, что поспешил с выводами, и позволил продолжить. Коханэ обернула кровоточащую рану чистым лоскутом ткани, принимая его доверие с благодарностью. Она заговорила с ним, как со взрослым, со всей серьезностью:

— Ты пережил утрату и отчаяние, которые никогда не забудутся. Потерял человека, которого нельзя заменить…

От правдивых чутких слов в глазах мальчика закололо, защекотало в носу. Внутренности скручивало от осознания, что огромной части его жизни отныне больше нет и не будет…

— Всё, о чём я тебя попрошу — это двигаться дальше. Чтобы однажды, хоть боль никуда не исчезнет, иметь и что-то кроме боли. Чтобы ты смог прожить полную жизнь. Этого, а не дней, полных горечи и злобы, хотела бы для тебя Чизуру-тян…

Их взгляды встретились. Её — печальный, но добрый, и его — честный и полный слез:

— Моя сестра уже… никогда… Сестренка-а!..

Уткнувшись девушке мокрым лицом в живот, мальчик наконец-то смог выплакать своё горе. Коханэ осторожно погладила по дрожащей от всхлипов спине и сидела с ним так до тех пор, пока почти не осталось слез. Его каштановые непослушные волосы напомнили ей человека с такими же:

«Мне придется сказать ему те же самые слова…»

Была уверена: его, Хотаки, лицо — будет смотреть на неё, не моргая, с тем же режущим без ножа выражением.

«Я должна, и как можно раньше. Я думала, что давно готова, но сейчас… мне стало страшно».

* * *

Входная дверь дома покойной отворилась со стуком. Закрыв её за собой, проводница вышла к людям в одиночку.

Селяне прервали молитву. Та, на кого им было в общем всё равно, поначалу не произвела впечатление. Кому, кроме не менее странных чудаков, интересны тихие, будто отрешенные от жизни женщины? Но теперь, сама того не осознавая, она притягивала взгляды, исполнившись глубокой решимости:

— Девочка, которую вы все зовете святой — просто ребенок. Такой же человек, как вы, ваши дети, внуки. Помолитесь хоть раз не за себя, а за её покой.

Оставив наедине с этой мыслью беззвучную толпу, проводница прошла мимо неё и двинулась в сторону берега — в поиске жрецов. Долго искать ставших центром внимания не пришлось.

— …Вы! Это ваша вина!

Коханэ узнала женщину с сорванным голосом. Мать Хомуры — девочки, унесенной прошедшим потопом — безутешно комкала белоснежные одежды жрицы. Люди задавались тем же вопросом, и никто не смел ей перечить.

— Почему молчите?!

Глава семьи Ацуи выглядела немногим лучше матери в припадке. Не прошло и дня, как на собственных глазах она потеряла брата. Другой брат стоял совсем рядом, явно колебаясь. Решившись, долговязый, с проседью мужчина толкнул обидчицу на землю:

— Сама виновата! Не уследила за дочкой, и на нас кличешь?

Его обвинения лишили мать Хомуры дара речи. Недовольные жрецами голоса подали уже остальные:

— Ублажать речного бога — твоя работа!

— А не он ли, случайно, был сегодня в ответе за обряд и святую?

— Он, он!

Глаза-пуговки заметались по сторонам, не зная, куда им деться от чужих. Пока не остановились на проводнице, помогающей женщине в грязи подняться на ноги. Пересохший язык заплетался, но уверенно плел удобную себе интригу:

— Да святая была мне как дочь! Я жил ради вас и служил только ей! Раскройте глаза и протрите веки. Вы хоть знаете, что у нас забыли чужаки?

Без присутствия шинигами некому было вновь внушить людям, что они не имели злые намерения. Подобранные правильно слова развеяли защищающий морок, а девушка, которая должна была подтолкнуть Хибигаву на путь истинный, сама оказалась призвана к ответу.

«Какую бы я ни назвала причину, мне никто не поверит!»

Беспокоиться о таком оказалось напрасно. Люди, словно сорвавшиеся с цепи, так громко голосили наперебой, что не давали шанса оправдаться:

— Ещё одни посланники императора, чтобы с нами покончить?!

— Нет!

— Семья Ацуи растила святую столько лет, а чужаки взяли и погубили её!

— Конечно нет!

Силы совсем покинули проводницу, чье обозримое будущее уже леденило угасавшую душу. Брату жрицы даже не требовалось подкидывать масла в огонь: под весом усталости и воздействием толпы, люди сами выдумали причины всем своим бедам.

«Мне остаётся только одно…»

Легким движением шпилька с бабочкой и кисточкой на конце была зажата меж пальцев. Длинные волосы рассыпались по плечам. Ещё миг — и недорогое украшение острым концом уже мягко впивалось девушке в шею.

— Я клянусь, что никому в Хибигаве мы не желаем зла.

— Т-так мы тебе и поверили! — повисшее молчание после этого заявления заставило Ацуи нервничать. — Клянусь своим добрым именем, что это просто игра! А ты чем?

— Жизнью, — и шпилька вонзилась под кожу, пустив до ключиц тонкую струйку крови.

Не стерпев, Коханэ поморщилась от боли, и слабая нервами публика потупила взгляды на землю. Те, что смелее, по-прежнему колебались, чью сторону принять в этот раз. От нового выбора зависело, от кого будет снова зависеть их жизнь.

— Выслушайте её.

На самом краю того места, где кончалась толпа, совсем как живая, стояла покойная, держа в руках свою маленькую ласку. Сказав всё, что хотела, душа девочки растаяла в воздухе вместе с ней. Так это выглядело глазами людей, а как было на самом деле — знала лишь проводница, незаметно впустившая в себя её дух.

Девушка с трудом разжала пальцы и выронила шпильку, как бы снова доказывая, что она не враг никому даже после всего:

— Спасибо, Чизуру-тян…

* * *

— Простить?

Хоть в чём-то речной бог и слуга смерти сошлись.

Речной народ старался не замечать, как с каждым днем с кровью Чизуру из неё медленно утекала и сама жизнь. Собственные соседи годами закрывали глаза на её слабость и бледность. Болезненность и худобу. Иногда, между собой люди поднимали эту тему, но не шли против мнения большинства. И потому не внимали просьбам младшего брата вмешаться.

Прошло несколько лет, и плодородные земли истощились, годами пытаясь дать больше, чем нужно. Вернувшись, старость и болезни снова напомнили Хибигаве, что любые блага достаются, только если за них заплатить. Всё вернулось на круги своя. Но не к естественному укладу жизни и вещей, а к прежнему изобилию и богатству. Ценой всё большей крови...

Казалось бы, ни единого повода просить за них прощения. Но, по мнению Чизуру, повод был. Она призналась со слезами на глазах: о том, в чём не признавалась ни разу:

— Больше всех… того, что наше с братом счастье когда-нибудь кончится… боялась я!

Хибигами-но-Микото привык разочаровываться в людях, служить которым поневоле он рожден. Слушать их наглую ложь. Безропотно принимать чьи-то жертвы. Но до этого дня змей не встречал человека, способного заставить его ощутить себя преданным.

— Чизуру… — жнец хотел взять покойную за руку, но стоило ему её коснуться, как детская ладонь рассыпалась в прах.

Раньше, будучи позабывшим, каково это — быть человеком, он бы не знал, что в такие моменты способно утешить. И как, вопреки всему, этого добиться.

«Ты думаешь, будто твое решение — источник всех бед… но так ли это, если только тебя уничтожает чувство вины?»

Но здесь и сейчас, как никогда раньше, Хотака принял своё предназначение судьи. Что весь его человеческий опыт — в самом деле необходим: он и благо, и бремя.

— В твоем желании не было ничего плохого, — жнец сложил силой мысли форму журавлика из бумажного шикигами. — До тех пор, пока тебе не требуются чужие жертвы…

И высказал то, о чем сам уже думал, всё с большим отчаянием, не раз:

— Хотеть оттянуть неизбежное — не грех.

Душа Чизуру рассыпалась окончательно, но вместо того, чтобы исчезнуть в небытии, нашла приют в белой птице. Снова ставшая целой, она удивилась такому исходу и мягкому теплу своего сосуда.

— Я обещал, что ты вернешься домой. Лети! — сказал Хотака на прощание и отправил душу девочки в последний полет.

Речной бог проводил взглядом свою благодетельницу и лишь когда шикигами превратился в белую точку — заговорил:

— Слуга Эммы. Ответь, только честно. Все ли люди достойны спасения?

— Не знаю. Думаю, это людям решать. Мы лишь можем немного помочь им…

Хлопая бумажными крыльями, Чизуру достигла холма, окруженного водой. И, спустившись с свинцового неба, услышала, о чем в доме шел разговор. Как не за свой, а за её покой, после слов проводницы, молились последователи. И, конечно, как отсутствие правды разрывало людей противоречиями.

Девочка по-прежнему считала себя виноватой, и потому обязанной вмешаться.

Кто-то подал Коханэ платок, чтобы прикрыла рану. Обернувшись, девушка обнаружила за спиной недавно молившихся. Все собрались в одном месте, так и не придя к согласию. Под множеством взглядов, она задала вопрос жрецу:

— Хватит споров и обвинений. Времени нет. Что вы скрываете?

Сделав шаг назад, мужчина почти вошел в оскверненную воду за спиной. В глазах, полных ужаса, отражался страх толпы перед собой даже больший, чем гнева речного бога:

— Я ничего не знаю!

Двое крепких мужчин вышли из ряда новоприбывших. Они взяли жрецов под руки и усадили в грязь на колени, отрезав путь к отступлению. На душе проводницы стало не по себе от отведенной роли:

— Тогда другой вопрос. 

От Макото девушка уже знала, кто им на руках оставил шрамы. Догадывалась, что на это толкнуло жрецов. Но как могла Хибигава покаяться, когда всей правды не знал никто?

— Уже этим утром Чизуру не было в живых, и ваш брат это знал. Верно?

Собравшиеся зашумели, как вода, всколыхнувшаяся от ветра. Речной народ не участвовал в обрядах, и что бы жрецы ему ни внушили — это было бы трудно проверить.

— Отку… — сперва он немного опешил. — Нет, я… Я ничего не скажу!

— Говори! — потребовал другой мужчина и больно скрутил ему руки за спиной, пока того не убедили остановиться.

— И насилия хватит. Все вы знаете, что из этого вышло… — Коханэ встала перед поднятым на ноги жрецом лицом к лицу. — Чизуру тоже боялась.

Его загнали в угол. Глубокий, почти первобытный страх перед будущим — так парализовал каждого здесь живущего, что ничто другое уже не могло заставить их действовать.

— Я всё расскажу… — с лицом, полным жалости, покрывшимся сыростью, он взмолился. — Только не делайте больно!

Прошлой ночью в маленьком домике на окраине истощенная малокровием святая уснула и не проснулась. Но даже это не остановило младшего жреца, что пришел вместо пьяного брата, преподнести речному богу кровь. Не остывшую, братскую, родную кровь.

С первой же капли Хибигами-но-Микото распознал обман. Грянул гром. Солнце скрылось за темной пеленой и священные воды окрасились в черный. Не видя другого выхода, старший и младший решили просто отдать своему покровителю желаемое. И сбросили покрытое шрамами тело Чизуру, за чью судьбу болело сердце змея, в реку.

Скованный договором, всё это долгое время Хибигами не мог за неё заступиться. Но теперь, когда ничего не сдерживало его, люди узнали божественный гнев.

Проводница слушала и видела сказанное от лица Чизуру, всё больше поражаясь тому, как далеко людей заводит трусость.

«Всего этого не случилось бы, если бы страх не заменил им совесть, сердце и разум…»

* * *

Пробил последний час Хибигавы. Черные волны принесли за собой второй потоп.

Последний оплот для выживших неумолимо уходил под когда-то священную воду. Люди в панике взобрались на самый верх, толкались и спорили за место на крыше. Никакие слова не смогли бы их успокоить, поэтому проводница думала лишь о том, как оттянуть неизбежное:

— Чизуру-тян, — обратилась она к подопечной внутри себя. — Мы все сожалеем… Разве этого наказания не достаточно? Хибигами ещё может передумать?

— Конечно. Идем.

Река забурлила там, куда они смотрели. Над темной поверхностью вод поднялась змеиная голова. Шинигами в ликорисовом хаори завис в воздухе рядом, как было условлено между ними: не они, а главная жертва решит судьбу этих людей.

Девушка с повязкой на шее вышла на берег. Ветер трепал длинные волосы и замаранные алым рукава. От тревоги и нетерпения в груди заходилось сердце.

Жнец напрягся, подался вперед, к своему ужасу осознав её следующее намерение. Он почти нарушил слово, подорвавшись, как она уже шагнула в воду.

Течение остановилось, превратив бурную реку в ровную озерную гладь. Люди в молчании разинули рты. Ноги Коханэ всё больше уходили под воду, но ей было будто всё равно.

— Смотрите!

Там, куда слуга Эммы ступала, вода очищалась, пока вся не стала прозрачной.

Войдя в неё по пояс, девушка заглянула в змеиные обсидиановые глаза. В них не читалось ни злобы, ни обиды. Чизуру понимала речного бога без слов. Если он что-то и чувствовал в этот самый момент, то лишь странную, не свойственную его существу пустоту.

Девочка не желала отбирать чужую волю, владеть этим телом и шевелить не своими устами. Поэтому Коханэ должна была не только проводить подопечную в последний путь, но и смочь облечь её сложные, ребенка чувства — в способные достичь Хибигами слова:

— Чизуру не думала о себе, когда спасала вас…

Миниатюрная в сравнении с божеством ладонь легла на холодную чешую. Ощутив знакомое тепло, он неосознанно шелохнулся, но не отпрянул прочь. Хотака улыбнулся в душе, найдя знакомым этот жест.

— Её желание сделать всех счастливыми было единственным и искренним. Эта девочка… просит за всех прощения.

Говоря это, девушка оглянулась через плечо, дав Чизуру посмотреть на знакомые лица в последний раз.

— Всех этих людей ждут трудные времена… Пусть мирно закончится хотя бы сегодняшний день.

Следующие слова — всё, что хотел ей сказать старый друг, а уже потом божественный зверь:

— Покойся с миром и ты.

Сквозь тучи прорезалось синее небо. Хибигами-но-Микото вытянул свою длинную шею, обратив взгляд на далекое, незримое людям царство. Но обратно опустил его к земному, когда услышал девичий голос совсем рядом:

— Можно я пойду с тобой?

Прозрачные руки Чизуру, как могли, обхватили змеиную шею, пока она сама беззаботно болтала ногами. Любой невооруженным взглядом заметил бы разницу. Вся её маленькая фигурка окрасилась в белый и переливалась на солнце, словно сотканная из света звезды.

— Тебе не нужно моё разрешение. Мы связаны кровью, и пройдем через это вместе.

Взмахнув и ударив по водной глади хвостом, речной бог вырвался из заточения, покружил в облаках и вернулся в небесное царство. Его служба и служба Чизуру, в самом деле ставшей святой, окончилась.

Вода отступила и вернулась в глубокие недра земли, снова оставив засыхать. Дом Чизуру стал ей последним пристанищем и храмом. А брат девочки, Макото, с их общей лаской на плече, со всеми готовился в путь.

Остатки речного народа могли полагаться лишь на самих себя, но, получив этот шанс, не собирались сдаваться. Одни жрецы решили, что им надо остаться. Проводить для святой, в качестве извинений, все нужные службы. И молиться за души тех, кто во многом из-за них не нашел покоя.

— Кажется, это ваше, — Макото протянул чужеземцам украшение, которое привело их в деревню. Хотака забрал подарок с досадой, что не отдал его гораздо раньше, как следовало сделать.

— Береги себя, — с теплотой пожелала мальчику проводница. Её измотанный дух и неряшливый вид заставили колкого с виду мальчишку крепко обняться на прощание.

— Ты тоже, сестренка!

Тронутая его простодушной признательностью, за которую полюбила человека рядом, девушка ещё долго обнимала братца.

* * *

Стрекот цикады. Треск обугленного бревна. Вдох… Свежий ночной воздух.

Поняв, что больше не уснет, ведь сна у неё ни в одном глазу, проводница села, перенеся весь вес на одно плечо. Немного сбитая с толку, она обнаружила себя напротив догоравшего костра. Огляделась. Кроме неё — никого.

«Точно. Хибигава уже позади, а мне всё ещё кажется, что всё вот-вот уйдет под воду…»

Ей по-прежнему было трудно дышать. Рука сама собой потянулась освободить немного ворот. Одежда неприятно, мокро липла к телу, почти также, как непрошенная следом мысль:

«Снова ушёл».

Пару дней назад Коханэ нашла тихое место помыться и привести себя в порядок. Покончив со всеми делами, девушка вернулась к вишне, расколотой грозой, где её пообещали ждать. Она не придала большого значения его отсутствию. Даже у редко занятого жнеца время от времени появлялись дела. Касаясь старой шпильки в волосах, девушка поменялась с другом местами, размышляя, стоит ли ждать от него сегодня новой.

Ждать потребовалось недолго. Хотака ковылял в её сторону понурый, да ещё и мокрый с ног до головы. Слегка вздрогнув, молодой человек удивился, словно не ожидал увидеть подругу так скоро.

— Где ты был? — она спросила просто из любопытства. В личных вопросах любимый обычно не доставлял ей никаких беспокойств.

— Да вот, освежился. Надо же быть тебе подстать, — и широко улыбнулся, взлохматив влажный затылок.

— Не надо так стараться! Обычно люди стирают одежду отдельно, и ты это знаешь.

— О, правда? Хахаха!

Ни голос, ни его лицо не выдавали, что именно скрывалось под маской. Но как бы он ни старался, внутри девушки уже закралось подозрение:

«Даже если он и обманул, какая беда от этого? Из-за одной маленькой лжи я сразу перестала доверять?»

Но другая, подлая, страшная мысль, заставила передумать:

«Но что, если большая ошибка — не уступить своей гордыне?»

Пытаться не думать, не рушить с трудом выстроенное доверие — было трудно и бесполезно. Ведомая смутными предположениями, не запоминая дороги, Коханэ углублялась в чащу. Шла и шла, пока не шагнула к деревьям, приведенная лунным светом, прохладой и свежестью.

Прямо впереди лежал небольшой, но глубокий пруд, а напротив него спиной к ней стоял тот, кого она искала. Раньше, чем можно успеть осознать, самый близкий ей человек добровольно ушел под воду.