«Цубаки» (часть вторая)

«У обратной стороны тоже есть обратная сторона».

* * *

Дорога по следу матери заняла у них несколько дней.

Каждое утро Коханэ вставала с первыми лучами солнца на рассвете. По ночам вместо сна её разум метался между прошлым и будущим. По мере усталости, одна догадка становилась хуже другой, мотая и без того натянутые нервы…

Её сердце успокаивалось лишь на минуты, когда голова покоилась на плече Хотаки. Его просьба об этом не раз поберегла ей силы.

Город, куда привело проводницу досье, назывался Накаока. Хоть и со своего основания Накаока пряталась посреди холмов, она заработала себе славу, сравнимую с Кагосимой — за культуру и искусство, привлекавшие творцов и ценителей со всей страны. По крайней мере, так считалось раньше.

Место, где когда-то исполнялись робкие мечты, теперь казалось бледной тенью былого. Посмотреть хотя бы на его дороги. Стоило девушке пересечь врата, как мусор и грязь встретили её под ногами. И люди. Сразу бросилось в глаза, что больше покидают Накаоку, чем хотят посетить. Гости, подобные ей, вызывали у жителей по меньшей мере удивление. А у некоторых — неприкрытое удовольствие от скорой наживы.

Коханэ и не думала повернуть назад. Тётя Цубаки старалась быть не более чем наблюдателем, но даже она видела нужным вмешаться:

— Я слышала про Накаоку. Она уж много лет как не оправилась от пожара. Полгорода, поля, храмы — всё сгорело… Только железо в горах да нищета держит оставшихся. Не найдёшь ты здесь своего счастья, Коханэ-тян…

Девушка слегка обернулась через плечо и спокойно ей возразила:

— Мне нужно не оно, тётя. Мне нужны ответы.

— Понимаю, — Цубаки с досадой прикрыла глаза. — Будь осторожна…

Под испытывающими взглядами жителей, в чьих усталых глазах еле тлел огонек жизни, они пересекли главную улицу и пошли по узким закоулкам.

Нос прошиб аромат нечистот, цеплявшихся за подошвы прохожих. Со всех сторон идущих сдавили в тиски покосившиеся шалаши. А завершали картину их полуголые немытые хозяева, курившие в проходе. И сюда проводницу завело простое, старо как мир, желание увидеться с мамой…

Внутренности скрутило. Хотелось прикрыться от этого зрелища рукавом.

Уверенным движением рука товарища притянула девушку к себе. Хотака обнял её за плечо, и, ускорив шаг, не дал задержаться в этом месте надолго.

— Спасибо…

С момента, как они прибыли, друг был на редкость непроницаем и молчалив. Она замечала его беспокойство, но ничего не могла с ним поделать.

* * *

Ещё несколько улочек не для прогулок в одиночку, и до цели исканий осталось рукой подать. Присутствие Аямэ отчетливее всего ощущалось в доме на два этажа из множества комнат. Он стоял по соседству с жилищами работников шахт и плавильни. Без вывески и с побитой местами черепицей, публичное заведение не внушало доверие, как и всё остальное.

Искомая женщина уже была так близко, что трудно поверить. Встреча ожидала так скоро, что поздно поворачивать назад. Но как назло, именно тогда Коханэ стало страшно. Почти также страшно, как не умея плавать, нырнуть в морскую глубину. Ноги потяжелели, будто вросшие в землю.

“Что, если Цубаки-сан права? Что, если я пожалею?”

Сразу вспомнились слухи слуг из родного дома. Что госпожа Мидзуно разыграла собственного мужа, и так избавилась от супружеского долга. И, само собой, от груза, которым стал её ребенок. А может, даже разделила его судьбу?

Шинигами уловил сомнения Коханэ и посчитал их шансом. В тот же миг он развернул девушку к себе. И, бледную, словно обескровленную, прижал к своей груди:

— Не ходи.

Какое облегчение... Можно не переступать через себя. Выбрать неведение, и не быть за него осужденной. Признать поражение и остановиться прежде, чем испытать разочарование.

Можно и так. Но она приняла решение задолго до этой минуты. Коханэ верила, что сойдёт с ума, если в последний час её будет мучить хоть единое сожаление.

Девушке хотелось обнять жнеца в ответ, но она не стала.

— Я должна…

Судьба, призвание, долг… Хотака сейчас проклинал все эти вещи, как никогда раньше.

— Что ты должна? Кому? — редкость, когда его сердце и разум были так единогласны.

— Доказать себе, что всё вело к этому дню, и жизнь без неё имела смысл.

Этот день значил для неё больше, чем могло показаться. Она годами гадала, что матери могло быть важнее собственной дочери. Что из разбивающих сердце слухов о ней окажется правдой. Даже если окажется, что женщина не стоила её слёз.

— …Я хочу верить, что наша разлука была не напрасна.

— Ты можешь доказать иначе. Я могу помочь…

— Может быть. Но если не сделаю это сама… какой будет в этом смысл?

За что Хотака полюбил эту девушку, за то и потерял свой последний покой. Пока он боялся, что Коханэ сломается, она в то же время видела в своих испытаниях возможность окрепнуть.

— Береги себя. Я буду рядом.

— Спасибо, Хотака, — только теперь она позволила себе приобнять его ненадолго.

* * *

В городе, где даже неосторожный взгляд мог навлечь беду, это место казалось чересчур свободным. Никого не заботили незнакомые лица, так запросто вошедшие. Без формальностей, они прошли сквозь прокуренный приторной смесью табака и благовоний зал, и поднялись по лестнице наверх.

Их встретил узкий коридор с разрисованными сёдзи по обеим его сторонам. Каждое полотно художник посвятил временам года и подарил по цветку. За дверью, разрисованной цветением персиков, веселились шумнее всех.

— …такие теперь времена, без хорошего мужика долго не протянешь. Что бы ты без меня делала, да? Момо-тян, нальешь ещё чашечку своему старику?

— Да, господин. Сейчас…

Не прошло и минуты, как раздался дребезг разбитой посуды.

— Пролила мои деньги! Ну и дрянь же ты, Момо!

— Я с-сейчас же всё уберу!

— Ни монетки больше от меня не получишь... Поняла?!

— Да, господин!..

От одной только попытки представить, сколько грязи и унижений ежечасно случалось в этих стенах, у гостьи закружилась голова.

Девушка остановилась напротив двери с рисунками ирисов. В отличие от предыдущих, за ней почти не слышался смех гостей под постукивание плошек и звук разлитого сакэ. Стараясь не думать, она сдвинула в сторону дверное полотно.

За сёдзи проводнице и её судье, казалось, приоткрылся потусторонний мир, укрытый туманом. Вместо призраков в нём — бездушные оболочки его посетителей. Вместо божества — кукла для вожделения между возможностью выпить под бессвязные речи.

Что от славы Накаоки, что от светлого образа в памяти — остались лишь смутные воспоминания. Если раньше Аямэ дышала здоровьем, то сейчас новый образ жизни практически оставил от неё кожу да кости. Длинные волосы неряшливо выбивались из прически, а часть локонов прикрывала лицо. Вернее, пострадавшую от ожогов, когда-то нежную фарфоровую кожу.

Уже только из этого дочери стало ясно, почему, даже если бы захотела, не возвращалась мать. Женщина заметила гостей, медленно втянула трубку, и выдохнула струйку дыма:

— Чего желаете?

Голос стал грубее, но это всё ещё был её голос. Тот самый, который часто напевал себе под нос мелодии и ласково звал поиграть.

“Конечно же она меня не узнала. Этого следовало ожидать…”

Коханэ готовилась к этому, и всё равно поймала себя на разочаровании.

— Сколько нужно заплатить, чтобы мы остались наедине?

— Хм… — протянула работница задумчиво, пока снова затянулась. — Сколько есть?

Пришлось раздать деньги каждому гостю, чтобы выпроводить всех восвояси. Впервые за день в ирисовую комнату сквозь оконца проник свежий воздух и бледный свет солнца.

Аямэ окинула гостей взглядом с ног до головы, прицениваясь к ним невозмутимо:

— Чересчур уж хорошенькие... Явно не развлекаться пришли. Зачем пожаловали?

— Я собираю истории женщин по всей стране, — пояснила Коханэ. — И мне интересна ваша, Аямэ-сан.

Женщина замерла, подумав, что ей просто послышалось.

— Ха-ха-ха! — она запустила пальцы в волосы и сползший рукав открыл вид на другой ожог. — Что может быть интересного в очередной проститутке?

Уверенный ответ последовал незамедлительно.

— Её, сначала человека, а уже потом проститутки — обстоятельства.

Услышь хозяйка комнаты эти слова гораздо раньше, возможно, неожиданное предложение растрогало бы. Но на Мидзуно Аямэ, которой настоящей не знал никто, они произвели эффект противоположный:

— Издеваешься?

— Нет. Ничуть.

Аямэ, не сводя с неё колючего взгляда синих глаз, вскинула голову со смешком. Налила себе, отпила из чашки и стукнула ею о столик.

— Понятно. Хочешь знать, как скатиться на дно? Я расскажу.

Непризнанная дочь дрогнула. Глаза женщины напротив затуманились, а кулаки сжались от забытой жажды сопротивления.

— Сначала поверь в слова других, что ты особенная. Найди, наконец, себя, но повинуйся семье и брось идею быть счастливой. Выйди замуж за того, на кого покажут, роди им на радость, а про свою — забудь!..

После запалистой речи она отвернулась. Воспоминания ожили в памяти теми же красками, что в день, когда она поклялась себе всё позабыть. Коханэ обхватила свою руку другой рукой, сжала покрепче. Она… понимала. У неё не осталось вопросов, кроме одного:

— Что когда-нибудь приносило вам радость?

Матушка заглянула девушке в лицо и её взгляд прояснился, хотя и не утратил следа отчаяния:

— Самой решать. Идти лишь туда, куда сама захочу. Сочинять, петь, танцевать… Жизнь здесь до того, как её укрыло пеплом.

Если бы Аямэ осталась, отец семейства не ушёл бы в себя настолько, что оставил все дела и собственную дочь. Однако, если бы она не предпочла себя, то жалела бы до конца жизни о своей трусости, и неизвестно, как это отразилось бы на всех.

С другой стороны, если бы хоть один из родителей Мидзуно выбрал не себя, а своего ребенка, это сохранило бы Коханэ жизнь. Она не потеряла бы всё и не понесла бы наказание за свои обстоятельства.

Хотака не мог перестать думать об этом ни на минуту с тех пор, как получил досье. Лицо девушки не говорило ему ничего, но её душа — дрожала.

Выслушав уже не совсем незнакомку, Коханэ решила, как думала, окончательно:

“Наши жизни сложились по-разному, и всё-таки похоже. Моя не имела для тебя никакого значения, но… после всего я не могу ненавидеть тебя, мама”.

Отныне она видела перед собой не любимую мать. Не женщину, которую было за что ненавидеть… а лишь несчастного человека, потерявшего волю к борьбе, чтобы превозмочь свою беду.

“Мне жаль, что ты похоронила себя заживо…”

“Прощай. В этот раз — навсегда”.

* * *

Когда юная Коханэ ещё не подозревала о желании матери сбежать, ничто этого не выдавало. Или так думал ребенок, который не придавал словам взрослых двойного значения.

Одним осенним вечером, перед первыми в году заморозками, женщина загляделась, как покачивалась ветка на холодном ветру. На больную яблоню, склонившую голову перед самым крыльцом.

Это дерево, ещё невестой, Аямэ попросила взять с собой, чтобы вспоминать о доме. И лишь оно, единственное, не принесло плодов, не порадовало глаз цветами. До первого снега, не советуясь с хозяйкой, его решили срубить.

Вид этой яблони то злил, то печалил, а в редкие дни и вовсе утешал госпожу Мидзуно. За то, что в ней она будто видела свою судьбу.

— Пройдут годы. Увянет молодость, а с нею — исчезнет вера на мои надежды. И зачахну я вместе с ними, и за это даже себе стану не нужна…

Дочь не понимала мамины слова. Чуть повзрослев, она позже приняла их за стихотворение, пока совсем не позабыла. Но не забыла сцену, которая изменила ей жизнь.

Ладонь Аямэ грациозно повторила за ветвью, и белые рукава зашелестели в танце с осенним ветром. Девочка неумело присоединилась к ней, такая вдохновленная, что не сумела остаться в стороне.

— Нравится? — спросила Аямэ.

— Да! Мама красивая, когда делает так.

Женщина улыбнулась и покачала головой:

— Когда сердце радуется, впервые попробовав искусство — вот что воистину красиво.

На следующее утро дерево исчезло. А с ним — последняя причина Аямэ оставаться.