«Цубаки» (часть первая)

«Бог не спрашивает, готов ли ты. Он просто даёт».

* * *

“Луна и журавль”

Глава 3

Однажды черный журавль пролетел над дворцом императора и получил стрелу в своё крыло. Птица камнем упала в сад принцессы. Вся знать собралась и поднялся спор, предметом которого стала его хрупкая жизнь, но девушка не дала отнять её.

По воле молодой госпожи лучшие лекари ухаживали за журавлём, пока тот не поправился. Только он хотел улететь, как услышал горький плач в саду.

Черный журавль не знал её печалей, но не желал спасительнице утопать в горе:

— Не печальтесь, милая госпожа. Я буду вспоминать вашу доброту и желать вам счастья.

Под светом луны он подарил девушке свой танец, а она ему — свою улыбку и смех.

С тех пор всякий раз, когда грусть одолевала юную нежную душу, девушка танцевала, как её пернатый друг. И даже когда после дворец утопал в крови и пламени завоевателей — она танцевала.

* * *

Когда просьбы покойных с тяжелой судьбой не тревожили проводницу душ, она рассказывала о них живым как умела лучше всего — на сцене. Через актерскую игру, отточенный не единожды танец. Девушка отдалась этому делу всем телом и душой, со всем присущим ей старанием и страстью.

В труде она видела своё предназначение, но иногда такая ответственность угнетала. Коханэ была из тех людей, что совершив ошибку, не двигалась дальше, а всегда начинала сначала. Снова и снова, до кровавых мозолей, пока совершенство не оправдает эту жертву.

Множество раз дошло бы до подобной крайности и теперь, если бы не поддержка Хотаки. Ей всего-то нужно было вовремя: “Ты здорово постаралась” от человека, которому она доверяла, как самой себе.

На постановку о Кейко по началу собралось немного людей, но как это часто бывало, одного восхищенного взгляда достаточно, чтобы приковать остальные.

Её самый преданный зритель сегодня неожиданно понял, с каких пор перестал проводить с девушкой различий. Это случилось тогда, когда наперекор слабости и боли она сумела донести свои чувства до Фуку, а он — не видел ничего прекрасней.

“Так старается человек, когда чувствует, что живёт”.

Не только молодой человек был удивлен и очарован. Под шум аплодисментов ей навстречу вышла приятная, но опечаленная чем-то женщина. Коханэ не сразу признала в ней свою знакомую, но когда смогла — напуганная впала в ступор.

— Коханэ-тян? Это правда ты? — прозвучало робко.

От страха и смятения ноги девушки сами понесли её прочь, и шинигами отправился следом. Не трудно было догадаться, что именно так вывело ту из равновесия. Он спросил у подруги, спрятавшейся неподалёку в переулке, единственную вещь:

— Хочешь сбежать?

Прямой вопрос без порицания и давления немного дал прийти в себя. Прошлое догнало её так внезапно, что она сама удивилась, куда делась ясность ума:

— Не знаю… мне нужно подумать.

— Может, разговор поможет? — предложил он и обернулся. Женщина, которая никак не смогла бы догнать ни одного из них, нерешительно стояла по другую сторону дороги.

— Я сама поговорю с ней, — она собралась с духом и взглянула названной прямо в глаза. — Эта женщина — сестра моей матери. Тётя Цубаки.

* * *

Тихий летний вечер. Они присели у заброшенного дома на окраине. Только трава колыхалась и шепот её проносился на одичавшим рисовым полем.

Как бы проводнице не хотелось признавать, что ей не показалось, но тётя не была жива и, похоже, чувствовала с племянницей что-то общее. Ничего кроме скорбного молчания не получалось, пока Цубаки не нарушила его:

— Ты прожила… хорошую жизнь, Коханэ-тян?

Девушка решила: уж лучше было не ответить ничего, чем ответить честно.

— Сможешь так провести её теперь? — спросила женщина иначе, с надеждой.

Это и лишало душу тёти покоя. Волнение за ту, с кем её объединяло чуть больше, чем только кровное родство.

— Даже если я не заслуживаю хорошей жизни… — Коханэ никогда не забывала, почему живёт. — Я хочу попытаться. Не волнуйтесь за меня.

— Слава богу, Коханэ-тян! — тётя взяла её за ладонь и накрыла своей. — Глядишь, сама исполнишь мечту Аямэ!

— Мамину мечту? — у неё не было ни единой мысли, какую.

— Когда ей было совсем как тебе, она желала испытать все радости на этом свете, но более всего — жить своим трудом, своим талантом. Похоже, не ей, но тебе это удалось.

Путь, казавшийся отречением от своего предназначения, оказался дорогой, по которой стоило пойти. Следом самого родного ей человека.

— Пожалуйста, расскажите ещё!

Рассказ о том, как оказалось, матушка всегда жила искусством, смахнул пыль с воспоминаний. Как мама посадила в дочь ещё ребенком семена любви к литературе и театру, и они завораживали теперь её, взрослую, с той же силой. И хотя судьба не оказалась щедра на время счастья для обеих, эта новость помогла образу матери не только смутно ожить на задворках памяти Коханэ, но и полюбить свои стремления ещё крепче.

Изредка Хотака в траве по колено поглядывал на женщин издалека, видя неразумным вмешиваться в дела семьи, и был рад успокоиться, когда на лицах обеих расцвели улыбки.

Однако оставалась одна вещь, которая никак не давала Цубаки покоя. В воздухе висело чувство недосказанности, будто в кимоно не хватало лоскутка. Она заговорила:

— Прости, Коханэ-тян… Я не успокоюсь, пока не узнаю точно. На самом деле, я приехала в Хиконэ в день, когда тебя… не стало.

Когда женщина упомянула её родной город, девушка смогла лишь взглянуть на неё с изумлением. До сих пор она была уверена, что её кончина прошла незамеченной и никто не вспоминал, не скорбел по ней.

— Местный, кажется, хозяин постоялого двора… заверил, что видел твою гибель. Тебя искали, но тела не нашли. Понимаешь, что это значит?

Что-то в колеблющемся взгляде дало понять:

— Так ты не знала? С сестрой Аямэ случилось тоже самое!

— Что?..

Солнце склонилось за горизонт и небо затянули мрачные сумерки. Коханэ сжала руки в кулаки, встала. Почуяв неладное, Хотака подбежал и вклинился в разговор, но вместо объяснений услышал её, Коханэ, мольбу:

— Прошу, пошли скорее птицу за досье!

Ответ пришел вскоре за этим. Жнец попросил прощения и настоял, что только он прочтёт. Под нетерпеливыми взглядами Хотака старался остаться непроницаемым после всего, что узнал и решил.

Ни за что, ни под каким давлением и страхом обидеть он не стал бы делиться оттуда всем.

— Я скажу лишь одно, — предупредил он, глядя в лицо девушке, которая едва дышала. — Аямэ-сан — жива.

* * *

Как и ожидал Хотака, она даже не пыталась заснуть. Всю ночь её мысли были о многом, но об одном и том же. Что она ничего не знала о матери, не ожидала правды сейчас. И конечно о том, как же ей теперь поступить…

Иногда девушка смотрела в сторону шинигами за домом, жадно желая выведать у него остальное, но в итоге рассуждала, что уже только за надежду должна быть благодарна. И потому отчаянно ждала рассвета. Потому что на рассвете…

— Пожалуйста, дай мне подержать досье. Я не открою.

Она не стала бы обманывать, поэтому он не отказал в просьбе. Но наверняка не стал бы, зная, чем она закончится.

Шанс был крайне мал, но не совсем несбыточен. Коханэ хотела попытаться и смогла — найти дорогу к той, о ком была бумага:

— Совсем чуть-чуть… но я чувствую её. Я пойду за ней, — прозвучали слова уже как решенное дело.

Едва осознав, что случилось только что, Хотака уже должен был идти за ней. В душе его поселилась смута.

Смотря женщинам в их спины, Хотака метался и сжимал пальцы до боли в ладонях. Правильнее всего было бы ей отказать, приятнее — порадоваться за неё, а хотелось — остановить.

Но как можно остановить человека, который нашёл то, что, думал, потерял навсегда?

Пока важность уважать её выбор перевесил страх за неё, он попытался снять повисшее в воздухе напряжение:

— Каким ребенком ты была?

Она улыбнулась его заботе и выбору, о чем говорить. Всё-таки прошлое занимало сейчас её больше всего.

— Меня называли некрасивым, трудным ребенком.

Эти слова задевали его намного больше её.

— Взрослые больше любят ласковых девочек. Когда они много смеются и мало плачут. Я же не делала ни того, ни другого.

— Почему? — спросил он.

— Не получалось. Но было и то, что получалось хорошо, — она не желала жалости и старалась звучать гордо. — Что бы мне ни подкинули — я всегда старалась схватывать на лету.

Речь была и про случившиеся козни, и про ежедневную работу по дому, и клички, которые надолго заставили думать про себя во многом плохо. Разумеется, Коханэ не видела в этом что-то хорошее, но решила считать, что существовала и польза — справиться с этим.

Слушатель догадывался о её мыслях, но не мог не сожалеть о едва ли возможном. Вмешаться во время, минувшее как несколько лет.

Вдруг девушка немного смущенно предложила:

— Могу я погадать, каким был ты?

— …Да. Пожалуйста.

Сложно сказать, кто из них был рад этому больше. Она начала по одному разгибать пальцы:

— Я думаю, маленький ты предпочитал играм уткнуться в книжку. Мало гулял, много учился, а потому ни ростом, ни силой не догонял своих сверстников. Ах, да! И волосы были такие же непослушные: намучаешься…

Девушка только начала, но от таких подробностей он уже оторопел! Как будто она представляла это себе много раз со скуки! Он не спросил, но не был далёк от истины, и потому смущён.

— …Но уже тогда твои достоинства перевешивали недостатки. Тебя не нужно было учить, как быть добрым и когда следует быть смелым. Поэтому, хоть и трудно было не сравнивать тебя с другими, твоя семья была горда.

Неожиданно получившийся рассказ тронул его так глубоко, что хотелось верить: так оно и было, и верить в кое-что ещё.

— Не знаю, сколько из этого правда… но я точно уверен в одном. Тот мальчик точно бы хотел подружиться с этой девочкой, — он подал ладонь, и она, не задумываясь, взялась за неё.

— Уверена, девочка бы тоже этого хотела…

Цубаки шла позади и молча слушала молодых. На них нельзя было взглянуть без улыбки от чувств, которые медленно приносили волнующейся подопечной покой.