«ЁнХва» (часть вторая)

«Одна собака залает впустую — остальные подхватят всерьез».

* * *

Зазвенели колокольчики, зазвучали флейты. Зашелестели одежды лисьего народа, который кланялся идущим к алтарю. В теплом свете фонарей, парящих в невесомости над головами, живые казались чужими на фоне призрачной толпы.

Под холодными взглядами и довольными прищурами, невеста и жених остановились. К ним подлетели шустрые помощницы: добавить последние штрихи. Накинули два ряда бус на шеи, каждому на руку надели по браслету.

Можно начинать.

Затихли музыка и шепот. Друг за другом пошли старые обряды, обмен клятвами и танцы. Завершить церемонию должен был глоток рисового вина, да не просто вина, а с кровью супругов.

ЁнХва, как следует матери, подала клинок. Только тогда за весь день она встретилась с дочерью взглядом: любящим, но обеспокоенным. Никогда ещё Ёну не видела в маминых глазах такой тоски.

Принцесса приняла от мамы дар. Зажмурила веки, не давая воли подступающим слезам.

Последний ритуал. Ёну вынула клинок из ножен, пустила алую каплю в разрисованную плошку и подала с ножом жениху:

— Станем одной крови.

Хотака, нервозный от чего-то, повторил за ней:

— Станем…

К тому моменту Коханэ прокралась и наблюдала из засады. Всё пошло не по плану. Уже нет времени на новый, каждая секунда на счету. Что ещё могла сделать смертная, кроме как вмешаться?

«Пора…»

Только девушка осмелилась на риск, как нужда отпала. Стоило Хотаке коснуться острием до тонкой кожи… как он театрально закатил глаза и рухнул там же, где стоял.

Тишина. Недоумение. Даже Ёну замерла, не понимая. Никто не понимал, почти что…

Прикрыв ладонью рот, смотря, как лисы уносят болезного в темный закуток и чешут затылки, Коханэ еле сдерживала смех:

«А у тебя талант!»

Гости в смятении. Старейшины в ярости. Не свадьба, а бардак!

— Прошу, оставьте, где лежит, — сообразила Ёну. — Мой суженый не выносит вида крови. Ему нужно отдохнуть…

Хоть шинигами и сказал, что всё устроит, не поделился — как. И лисы поверили изумлению Ёну.

— Люди! — запричитал один из них. — Слабаки и трусы.

— О чем только думал главный старейшина? — поддержал его ещё один. 

— О-хо! — глава повысил голос. Не будь он бесплотным духом, тотчас бы побагровел. — Не заметил, чтобы вы доказали свою преданность не словом, а делом!

Пока всё внимание лис обратилось к спору, Коханэ обошла святилище дугой. Хотака под старым буком притворялся спящим, поглядывая глазом на толпу. Убедившись, что всеми позабыт, он без лишних движений отполз и они столкнулись носами.

— Коханэ! Ты здесь! — вырвалось из него полушепотом.

Он радовался, как ребенок, когда прижал девушку к груди. Тепло… Правда, а не лисий морок.

— А ты приобщился, — подтрунила она легонько, обнимая в ответ. — Ну и лис.

Легшую камнем на их сердца тревогу будто смыло родниковой водой.

— Сочту за похвалу… — он усмехнулся сравнению, понятному только им.

Нежный взгляд скользнул по её лицу и посуровел, когда на лоб легла его ладонь. Ушиб скрывался за темными локонами, но не остался незамеченным.

— Они тебя так?

— Нет, я сама, — улыбнулась она доверительно, накрывая его руку своей. — Меня подлечили!

Это всё, что они успели сказать. За святилищем, где собралась толпа, поднялся гул и шум погрома. С прихрамовых строений полетели доски, перевернулись подношения, о землю билась черепица. Из гомона самым различимым было:

— Ооками! Это же Ооками!

Рука Коханэ сама потянулась к кинжалу за оби. Голос принца в голове повторил:

«Воспользуйся им».

Коханэ и Хотака встретились взглядами. Оба, казалось, поняли друг друга без слов. Что надо бежать, лучшей возможности, чем эта, не будет. Но как бросить тех, кто им эту возможность дал? Чьи беды уже казались недалеки от собственных?

— Идём? — предложила она.

— Идём, — согласился он.

Поднятая битвой пыль немного улеглась на землю. Закрыв глаза на раны и усталость, волчий принц держался стойко.

Суровые тренировки. Не менее жестокие наказания. Он был почти благодарен за них и за то, что не скривился от боли. Что, хотя правая рука ему больше не помощник, он не запомнится Ёну самым жалким.

Лисья принцесса почти не видела за спинами стражей ничего, и в попытках прорваться жалела только о беспомощности.

— За местью, Ооками?! — выступил вперед глава. Седой мужчина в тяжелых одеждах с нескольким рядом огромных бус. Он нанес юноше ту страшную рану, и готовился сделать это снова.

— За концом, — поправил Ооками. — Освободите Ёну! Хватит цепляться за прошлое. У вас, в отличие от Ёну, нет будущего! 

Старый лис показал оскал, но не потерял самообладание.

— Как раз наоборот. Я помогу найти тебе конец…

Старейшина по одному загибал пальцы. Пламя в руке закрутилось в клубок, набирая силу. Ооками отбежал, но ясно видел, что не избежит удара. Зубы крепко сжались от досады. 

«Это конец. Ничего… Исчезну я, пропадет и волчий клан без своего сосуда. Хотя бы он тебе не станет угрожать…»

Втайне ото всех на это рассчитывал Ооками, и потому сначала взял с собой клинок. Если Ёну будет жить, он частично искупит вину, что не подарил ей счастье, — так он считал. Но понял, как просчитался, когда сквозь гул услышал крик:

— Не-е-ет!

Коханэ держала принцессу, что есть сил, стараясь, чтобы ту не заметил Ооками. Чтобы не было причин (каких — она не знала) вытаскивать кинжал.

Сердце принца, скованное сожалениями, пропустило удар.

Нет. Он не готов к концу…

Лязг!

Взмах металла разрезал лисье пламя на его лету. За острием меча увязались и растворились искры. Перед Ооками возникла спина человека с ликорисами на рукавах.

— Не спеши на тот свет, — повелел ровный голос. — Ты ещё кому-то нужен на этом.

Пара незамудреных фраз, но они отрезвили.

Волк и шинигами встали спиной к спине. Лисы окружили их кольцом, но они не шелохнулись. Широко расставив ноги, без минуты союзники приготовились к натиску со всех сторон.

Девушка отвела принцессу в сторону, спрятала от битвы за святилищем. Посмотрела решительно в золотые, ошарашенные глаза:

— Мы вас не бросим, — девушка пыталась успокоить. — Отобьемся. Сбежим вместе. Их, ёкаев, души ведь не могут покинуть Амагири, верно?

— Не сможем, — хныкая, замотала головой принцесса и показала шею. Её обручем опоясывал алый узор, будто след от когтей.

— Что это?.. — сердце сжалось от неприятного подозрения.

— Я не пила вино, только капнула своей крови, но… — Ёну, вся дрожа, обхватила шею. — Старейшины заколдовали его. Меня прокляли, как раньше проклинали заключенных… Если уйду, моя голова!..

«...Слетит с плеч,» — Коханэ продолжила мысль за неё.

Немыслимо. Кровь в жилах девушки застыла, но неистовство обжигало грудь.

«Подонки! На случай, если не добьются своего, они готовы даже на такое?!»

— Ёну, дочка, как же так! — ЁнХва облокотилась о балку, пытаясь не упасть от увиденного.

— Мама…

В это время Хотака один за другим отражал огненные ядра, а волчий принц прикрывал ему спину. Духовный меч не наносили ёкаям раны: даже их души имели нечеловеческую природу. Шинигами надеялся найти путь для отступления, дождаться бреши, но не тут-то было. Мстительный клан не собирался отпускать.

Отчаяние Ёну дошло до предела и перелилось через край. Заметив блеск клинка Коханэ, она вынула из-за пояса отравленный кинжал.

— Постой! — проводница схватила убегающую за запястье, но у неё поневоле разжались пальцы. Кожа Ёну обжигала, будто раскаленная.

— Пусть идет, — ЁнХва за спиной положила на плечо свою ладонь.

— Почему? Неужели вам всё равно?! — у Коханэ не было времени, чтобы понять эту женщину.

Лисья принцесса, сжимая пальцами края подола, выбежала под прямой огонь. Заслонила собой изможденного Ооками от пропущенного удара. Вместо него её ранили в глаз.

Бой остановился. Острие клинка в руках впивалось ей в одежду:

— Довольно! — призвала она, пока кровь стекала по скуле. — Смиритесь, что мы обречены. Хватит крови!.. — над полем разнесся срывавшийся голос. — Это моя вина. Я это начала, я и закончу…

А сама, сжимая орудие покрепче, подумала:

«Хотя бы ты сбеги, Ооками…»

Хотака выбил гардой у неё из рук клинок. Пока лисы не находили себе места, но бездействовали, главный старейшина терпеливо ждал. Он перевел немигающий взгляд на оцепеневшего Ооками.

Всё время, что Ёну простояла рядом, друг еле сдерживал зов волчьей крови.

Шинигами оттолкнул принцессу в сторону и скрутил безумца. Его ноги пахали землю, а когти рассекали воздух, не достигая Ёну. Даже лезвие у горла не останавливало его, и по катане поползла струйка крови.

— Ооками?.. — Ёну прикрыла раненый глаз, а другим неотрывно смотрела на его борьбу.

— Это не он, — опровергнул жнец, не ослабляя хватки.

Вместе с силами у него кончалось терпение. За что невинным душам все эти муки?

«Лисы, волки — всё одно… Вы ни лучше и не хуже друг друга».

— Эти дети — всё, что у вас осталось. Они — ваше будущее! А вы сделали их орудием отмщения… Вынудили, стравили. Тошно!

Волчьи души, одержимые местью, сломили волю Ооками. И ни он, ни Ёну не могли вырваться из оков своей судьбы.

— Они сами выбрали это, променяв клан на врага, — глава оставался глухим к каким угодно доводам. Другие молча мялись, зная только, как надо подчиняться.

Чтобы изменить предначертанное, ЁнХва требовалось три вещи. Общее стремление, вклад каждого и, конечно… жертва.

Коханэ медленно ступила на выжженное поле битвы. Всё в ней, от взгляда до походки, выдавало чужое присутствие. По воле ЁнХва проводница подошла к жнецу и Ооками. Сложила пальцы, коснулась метавшегося лба.

Проклятый замер. Прикрыл глаза, будто спящий.

Духи волчьего клана вырвались из тела. Сцепились друг с другом в клубок и стали одним, не менее сильным, целым. Зверь выше дома смотрел на всех сверху вниз:

— Ведьма! Как ты сняла проклятье?!

— Проклятье?.. — не понимала лисья дочь. Она считала, друг избегал её из презрения, а никак не по чужой воле.

— Это было несложно, — ответила ЁнХва не своими устами. — У него не было ненависти к моей девочке. Ни раньше, ни сейчас…

И в подтверждение этого, наконец свободный, Ооками обнял принцессу одной рукой. Встреча долго только снилась им обоим, на утро оставляя в разочаровании.

— Прости, Ёну! — юноша прижался к ней щека к щеке. — За всё, что из-за меня потеряла… — она покачала головой, и его пол-лица стало мокрым от слёз.

— И ты меня, Ооками... Я не хочу тебя терять!

Однако у всего своя цена. Ослабев, душа ЁнХва держалась лишь благодаря Коханэ. Девушка тихо делила с ней и радость, и горе, любуясь этим воссоединением.

«Нас втянули в это обманом, но глядя на них, я не могу обижаться».

Лисы собрались во зверя, подобно своему врагу. Теперь оба чудовища желали выплеснуть на живых неугасимый гнев.

Жнец завел Коханэ за спину, выставил клинок перед собой.

— Хотака, постой… — попросила она, беря его за локоть. — Гляди.

Взглянул через плечо. Взоры кланов приковали Ёну с Ооками. У обоих на ладонях лежало по жемчужине: одна её, а другая матери.

В лисьем жемчуге заключалась их бессмертие и сила. ЁнХва, умирая, оставила дочери свою со словами:

«Ты поймешь, когда использовать её…»

— Я стану человеком! — заявила Ёну лисам.

— И я разделю эту долю с ней, — поклялся Ооками волкам.

— Попробуйте нас остановить, если хотите, — продолжила девушка. — Но это не вернет вам Амагири, которую мы все любили!

Коханэ и Хотака боялись, что это разозлит чудовищ только больше. Каково было их удивление, когда пламя мстительных духов начало тлеть. Они распались на призрачные огоньки и, сокрушаясь над такой судьбой, стенали:

— За что мы боролись?!

— Всё было бессмысленно.

— Бесполезно…

Многолетняя ненависть не пропала, а стала слезами. Никто не мог сказать с уверенностью, что именно лишило духов сил. Потеря смысла? Усталость? Как бы то ни было, месть на веки приковала их к Амагири. Только конец всего сущего подарит им когда-нибудь покой.

Проводницу охватила странная тоска. По тому, как могло бы сложиться, если бы существовало хоть одно место, где выбрали мир, а не предпочли ему войну. Конечно, когда-то слабый огонек её жизни держался за месть, но не теперь. Не будь оно так и не желай она другим спасения, ЁнХва в ней не сумела бы снять проклятие.

У лисьей женщины не осталось неоконченных дел. Она покинула людской сосуд и потеряла форму. Став теплым ветерком, коснулась каждого и каждому нашла слова:

— Береги себя, Ёну. Береги её, Ооками. Спасибо, добрый шинигами. И тебе спасибо, светлая душа. Для трагедии это счастливый конец…

Ветер ЁнХва закружил в воздухе цветы персика и отправился в предрассветное небо: на родину, за Восточное море. Незадолго до восхода солнца.

— Бегите скорее! — поторопила Ёну, а Ооками напомнил:

— Вниз по реке, под красной аркой. Успейте до рассвета!

Лишь помахав на прощание, жнец и проводница выбежали из деревни. Сразу за ней они снова превратились в лис, став мельче и шустрее.

За оставшихся не стоило переживать. Человеческая жизнь, хоть и короче, казалась им наградой. Ни видовых различий, ни клановых преград. Ничего непреодолимого для тех, кто ради общего завтра отверг бессмертие.

* * *

Проносившийся перед глазами пейзаж превратился в изумрудные с синим мазки. Священные земли Амагири накрыло туманом, и прозрачная дымка легла на каждый куст и холм. Прозрачные капли срывались с зелени, морося меховые бока.

Вековой ничейный лес медленно просыпался, равнодушный к их спешке.

«Бежать, бежать!»

Ликование щекотало загривок. Сердце выпрыгивало из груди. Воздух холодный, а внутри — горит.

Рыжая и бурая шкурка юркнула в чертополоховый куст. Выпрыгнула из него, не сбавляя темп, и стряхнула с себя паутинки с колючками на бегу.

Иногда они чуть-чуть забывались. Больше лисы, чем люди, ввязывались в игру. Зарывались носом в чужую шерстку, пока не вспоминали, для чего бегут.

Разгоряченные лапы коснулись поросшей травой дороги. Миг — две лисички пробежали через алые тории. Ещё миг — сразу за ними, рука об руку, уже встречали восход просто люди.

Запыхавшись, они остановились перевести немного дух.

— Успели… — выдохнула Коханэ, не выпуская из руки его ладонь. — Словно мы попали в сказку. Интересно, какой они напишут ей конец? — было жаль покидать их второпях. Шинигами легонько стиснул её ладонь.

— Не конец, а начало, — возразил друг, чтобы приободрить, но накрутил себя сам.

Хотака не показал это явно, но ему стало завидно. Не предвидится для них того же чуда. Не ждал он и поддержки их заранее обреченного союза.

Всё, что у них с Коханэ есть — настоящее. Может, год. Может, месяц, или даже только этот миг. Если и было в этом что-то хорошее, то что шинигами не думал об этом один:

— Тогда каждый день — новое начало. Замечательно же?

Губы изогнулись в слабой ухмылке:

— Да. Прекрасные слова.

Только когда он взглянул на неё, мир снова стал цветным, а взгляд ясным.

В янтарных лучах восходящего солнца новый день представился прекрасным. И даже будущее, полное невзгод, казалось почти замечательным, пока рядом находилась причина их пережить.